– Конечно, – ответила Мег. – Я пришлю их вам. Графиня недовольно поджала губы.

– Разве у вас нет ничего с собой? Я сгораю от нетерпения увидеть их как можно скорее.

– Да, пожалуйста, – сказала Мег и подошла к письменному столу, где находились папки с ее работами для показа потенциальным редакторам и клиентам. Взяв одну из них, она протянула папку графине.

Эштон посмотрела на папку, затем подняла глаза на Мег. Она была в темных очках, но даже сквозь них Мег уловила стальной блеск ее глаз.

– Это все, конечно, мило и интересно, но я надеялась увидеть что-нибудь… ну, посвежее. Что-нибудь из ваших самых последних работ. Возможно, что-нибудь такое, что еще никто не видел.

Мег встретила взгляд Эштон. Обе женщины не произнесли ни слова, но мозг Мег лихорадочно работал. Она никогда не пустит в ход снимки того, что происходило в лодке. Они в общем-то даже были ей не нужны. Но это была ее работа, а работа для нее священна. Она может уничтожить пленку сама, но никому другому делать это не позволит.

Графиня будто бы невзначай бросила взгляд на лежащую на столе фотокамеру, хотя и до этого украдкой посматривала на нее с того самого мгновения, как вошла в комнату.

– Могу поклясться, что последние снимки – это как раз то, что я хотела бы увидеть.

Мег заколебалась. Она в самом деле хотела получить работу. Но не такой ценой.

– Снимки, которые я сегодня сделала, будут, вам не интересны, графиня. Это чисто художественные работы. Пейзажи и морские виды. Вы ведь знаете, – добавила она с самоуничижительной улыбкой, – фотограф постоянно хочет поймать необычную игру света.

– Но это как раз то, что я хотела увидеть! Нечто такое, что способно продемонстрировать вашу разносторонность! У меня есть идея. Почему бы вам не отдать мне пленку, а я позабочусь, чтобы ее проявили.

Мег пришла в ужас. Это все равно что отдать своего ребенка на воспитание кому-то чужому. Или даже убить его.

– На этой пленке нет ничего такого, что стоило бы вашего внимания, графиня.

– Но откуда вам знать? – упорствовала Эштон. – Ведь вы еще даже не проявили ее!

– Дело в том, – не уступающим по твердости голосом сказала Мег, – что я профессиональный фотограф. Мой глаз – это мой объектив. Мне даже не надо проявлять. Я знаю, каким получится кадр, уже тогда, когда щелкаю затвором. Пленка, которую я сняла сегодня, не относится к числу моих лучших работ. Одним словом, на ней нет ничего такого, что стоило бы показать.

– Однако… – начала Эштон.

– Поверьте мне на слово, графиня. В конце концов, я дорожу своей репутацией.

Глава 4

Эштон нужно было выпить. Выпить еще раз, поскольку та доза, которую она приняла уходя из дома, перестала оказывать действие. Она могла бы пойти домой, но ей было тошно оставаться одной. Ей был невыносим звук собственных шагов в пустынных комнатах, звук ее голоса, который становился резким и визгливым, когда рядом не было никого, кроме слуг. Она была слишком взвинчена, чтобы оставаться одной. Ей нужны были знакомые лица, беседа, водка с тоником – и, возможно, не один раз. Ей нужно было отвлечься от впечатлений дня. Ее интересовал вопрос, куда пропал Алессандро, и она направила Эстона Мартона в «Морской клуб».

Эштон говорила себе, что не будет об этом думать, однако не могла думать ни о чем другом. Она так и не получила пленку. У нее было лишь слово этой женщины. Слово фотографа, о Господи!

Но что еще она могла сделать? Самое главное – ни в чем не признаваться, чтобы не закрутилось дело. Эти люди одинаковы. Они готовы на все ради сенсации.

Правда, Мег Макдермот не была похожа на других. В ней было что-то необычное, она держалась с достоинством, как если бы ее оскорбили. Возможно, она не лгала. Возможно, она и в самом деле хотела сделать снимки моря и ландшафта и случайно сфотографировала Эштон и Карлоса. Мег выглядела удивленной, когда отвела фотокамеру от лица, в этом не было сомнений. И возможно, она не собирается использовать снимки. Тем более сейчас, когда для этого у нее почти не осталось стимула.

А может, она лгунья, шантажистка, да еще и воровка в придачу, как и вся эта братия. Эштон не была в этом уверена. Но одно она знала наверняка: охотиться за фотографиями, выпрашивать их и предлагать за них деньги – все это может привести к катастрофе. До тех пор, пока никто не упомянул о снимках, они как бы не существуют.


За столиками под полотняными зонтиками, расположенными вокруг бассейна, устроились десятка полтора людей. Алессандро сидел один, листая журнал о моторных лодках, и подошедшую Эштон не видел. Она стояла чуть поодаль и незаметно наблюдала за ним. Сегодня он выглядел превосходно. Белая тенниска облегала его торс, обрисовывая тугие мышцы. Он был невысок – всего пять футов семь дюймов и, стало быть, на добрых три дюйма ниже ее, однако поддерживал себя в великолепной форме. Темные солнцезащитные очки, которые носят летчики, подчеркивали выразительность и красоту орлиного носа и челюсти, но скрывали его черные глаза. В этом заключалась вся ирония. Алессандро считал, что у него красивые глаза. Почему бы и нет? В течение многих лет женщины постоянно говорили ему об этом. «Ах эти ресницы! – повторяли одни. – Можно убить за такие ресницы». «Альковные глаза, возбуждающий взгляд», – ворковали другие. Эштон поражало, что, как ни странно, ни одна из женщин не заметила в глазах Алессандро то, что заметила она. Глаза Алессандро были безжизненными. В них не отражалось никаких эмоций – ни жалости, ни любви, ни даже ненависти. Была лишь пустота, нечто вроде черной дыры.

Он поднял взгляд от журнала, увидел Эштон и лениво махнул ей. Она также помахала рукой и направилась к нему.

Он встал, когда Эштон подошла, отодвинул для нее стул и спросил, что она будет пить. Да, этого у него не отнимешь. У Алессандро приятные манеры. Она ни на минуту не сомневалась, что добрую часть дня он провел в постели другой женщины, но сторонний наблюдатель решил бы, что он весь день с нетерпением ожидал Эштон и до смерти счастлив оттого, что она наконец появилась. Что ж, она должна быть благодарна за это. Эштон вспомнила, как пьяный баронет, за которого вышла замуж бедняжка Дафна Дэнкуорт, по системе общественного оповещения во время игры в поло сообщил доброй половине Палм-Бич все о сексуальных наклонностях Дафны и о ее анатомических изъянах. Неудивительно, что бедняжка Дафна переключила свой интерес с дворянина на менее лощеного любовника. Что бы ни происходило у них, когда они были наедине, на людях Алессандро вел себя благородно.

Официант принес спиртное для Эштон и Алессандро. Она сделала глоток, и пока ледяная жидкость двигалась по пищеводу, почувствовала, как у нее расслабляются мышцы. Однако беспокойные мысли не покидали ее. Может быть, эта женщина не лжет. Может быть, она заслуживает доверия. Как бы Эштон хотела поговорить с кем-то об этом. Хотела бы рассказать Алессандро эту абсурдную историю. Он по крайней мере понял бы ее страхи; Если любви между ними было мало, то взгляды на многие вещи у них совпадали. Оба знали, что такое пребывать в изоляции – он из-за своего титула, она из-за своих денег.

Оба знали, каково не доверять людям, потому что те всегда чего-то хотели от них. И оба знали, что это такое – выставить, словно грязное белье, свою жизнь напоказ всему миру.

Все, даже их болезнь и смерть, служило товаром, который можно продать и растиражировать. Когда у матери Алессандро была обнаружена болезнь Альцгеймера, семья просила лишь о том, чтобы старушке позволили провести последние дни в уединении и дали спокойно умереть. Однако фотографы установили камеры на стенах виллы, чтобы делать снимки легендарной красавицы, впавшей в старческое слабоумие, а репортеры подкупили слуг, чтобы узнавать подробности о ее бедственном состоянии. Алессандро было известно, что это такое, когда твоя трагедия выставляется на всеобщее обозрение.

Только он не увидит в эпизоде с Карлосом трагедии. Он увидит в этом забавный случай. И станет распространяться о предательстве, возмездии и демонстрировать благородное негодование. Пока она не выпишет ему чек еще на одну моторную лодку. Нет, пусть уж все останется в тайне. Это будет ее секрет, ее и еще той женщины-фотографа.

Эштон сидела напротив Алессандро и разглядывала его. Глаза мужа за темными очками находились в постоянном движении. Он переводил взгляд с одного человека на другого, задерживая его преимущественно на женщинах. Вероятно, ее муж переспал с половиной из них, может, и больше, однако не потерял к ним интереса. Он любил повторять, что любовницы всегда оставались для него друзьями. Впрочем, Эштон знала, что Алессандро тянул женщин к себе в постель по разным причинам: кого-то – из уважения к давнему прошлому; кого-то – лишь для того, чтобы убедиться, что у нее не погас пыл; кого-то – просто потому, что женщина выглядела одинокой и несчастной и он хотел ее приободрить. Похоже, ему нравилось быть своего рода сексуальным Робин Гудом, хотя порой Эштон думала, что Алессандро – это всего лишь мужчина-коротышка с наполеоновским комплексом.

Она проследила за его взглядом и увидела молодую женщину, сидящую за одним столом с двумя другими женщинами постарше.

– Тиффани Кинг выходит в люди, – заметила Эштон. – Следующим ее шагом будет компания, цель которой утвердиться в свете.

– Этого она никогда не добьется. По крайней мере до тех пор, пока у меня есть возможность опустить черный шар. Чего стоит одна ее вульгарная семья, которая скрывается где-то в Техасе! А этот дом – помесь Диснейленда с итальянским палаццо! И к тому же имя! Тиффани! Ты можешь себе представить, чтобы итальянцы давали своим дочерям имя Гуччи, или французы – Гермес? Твои соотечественники способны сделать из себя посмешище, mio tesoro <мое сокровище (ит.)>.

Эштон было известно, что ее муж весьма невысокого мнения об американцах, и она не собиралась вступать с ним в спор по этому поводу, тем более что его взгляд двинулся дальше и остановился на двух женщинах, сидевших за другим столиком. Одна из них была женой ее брата Меррита, и хотя ее полное имя было Кимберли, все называли ее Кики. Другую женщину, Черити Остин, все звали Сеси.

– Порой, – сказал задумчиво Алессандро, – я завидую твоему брату.

– Завидуешь? – удивленно переспросила Эштон. – Ты всегда говорил, что Кики напоминает необузданную лошадь.

– Ага, стало быть, она столь же горяча!

Эштон попыталась найти скрытый смысл в его реплике. Не намекал ли он на то, что она, Эштон, не только некрасива, но к тому же инертна в сексуальном отношении? Однако Эштон знала: важно не дать ему понять, что он уязвил ее. Если Алессандро это поймет, преимущество окажется на его стороне и он разовьет его.

– Прости, дорогая, что это не относится к тебе. Все знают, что Кики и Сеси удивительно верны. – Он повернулся к ней, на его лице появилась озорная улыбка. – Ты никогда не слышала о сандвиче, tesoro?

Разумеется, Эштон слышала, потому что несколько лет назад Кики и Сеси сделали ей подобное предложение.

– Тебе это понравится, – пообещали они, однако ошиблись. Ей это не понравилось. По крайней мере не в такой степени – мужчин она любила больше.

К Кики подбежал маленький мальчик. У племянника Эштон, которого звали Грэм, было лицо боттичеллевского ангела и манеры чертенка. Эштон увидела, как он что-то сказал матери. Кики попыталась было сделать строгое лицо, но затем рассмеялась. Можно что угодно говорить о Кики – люди болтали всякое и о ней, и о Сеси, и о них двоих вместе, – но матерью она была потрясающей. Без преувеличения, она принадлежала к немногим женщинам, которые по-настоящему любят детей.

– А это, – сказал Алессандро, когда Кики взъерошила белокурые волосы Грэма, – еще одна вещь, из-за которой я завидую твоему брату Мерриту.

Это была не просто случайно оброненная фраза, которую можно принимать, а можно и не принимать за оскорбление. Это был удар, рассчитанный и глубокий, прямо в сердце. Подобные фразы всегда глубоко задевали Эштон, ибо подразумевалось, что она не полноценная женщина, какие бы слова доктор ни говорил ей сегодня утром. Она не в состоянии сделать то, что большинство женщин делают, даже не задумываясь об этом. Она не способна зачать. Во всяком случае, ей это никогда не удавалось. Если не считать одного случая. Но Алессандро не знает об этом. Она никогда ему не говорила. И не скажет никому. Она была уверена в этом. Кенделлы зря не болтают.

Алессандро медленно повернул голову и вновь посмотрел на нее.

– Ты не плачешь за своими черными очками, tesoro? He собираешься устроить мне сцену?

Эштон закусила губу, чтобы остановить слезы, которые уже были на подходе.

Он потянулся и похлопал ее по руке.

– Вот и хорошо. В конце концов, ты графиня Монтеверди. Даже если не в состоянии родить ребенка, который мог бы носить мою фамилию.


Хэнк Шоу редко ходил в «Морской клуб». Когда-то он потратил несколько лет, пытаясь проникнуть в него, заискивал перед покойным тестем, общался с нужными людьми, делал благотворительные взносы в их фонды, сносил пренебрежительное отношение и оскорбления. Не один раз он в ярости хлопал дверью, подслушав сказанные в его адрес слова: «ННКД – не нашего круга, дорогая». Самое смешное заключалось в том, что женщины, которые называли его ННКД в присутствии своих друзей, считали, что он вполне их круга, когда оставались с ним наедине. Несколько женщин, сидящих сейчас возле бассейна, подтвердили это, снизойдя до посещения его спальни.