– Вы не поверите, – отозвался командир дрожащим голосом, – я и сам с трудом могу в это поверить, но я вижу это собственными глазами. В небе два солнца – одно справа, другое слева. Похоже на зеркальное отражение.

– Спокойно, сэр. Возможно, это просто иллюзия, вызванная искажением атмосферы. За все годы, что я служу в этой части океана, я видел и слышал о множестве удивительных атмосферных явлений. Тут случаются дикие и невероятные вещи.

– Знаю. Бермудский треугольник.

– Совпадение. Говорю вам, что…

Дальше расслышать голос диспетчера было невозможно из-за сильнейшего треска статического электричества. Потом радио умолкло.

– Что будем делать? – спросил второй пилот.

– Попытаюсь опуститься ниже.

– И снова попасть в этот чертов туман?

– Надеюсь спуститься ниже его. Нам надо найти какие-то ориентиры. Итак, иду на снижение.

В интерком, который по какой-то странной причине функционировал в то время, как все остальное электронное оборудование вышло из строя, командир объявил:

– Леди и джентльмены, если вы расстегнули пристяжные ремни, застегните их снова. Мы пытаемся пробиться ниже тумана.

«DC-3» нырнул вниз, снова оказался в непроницаемом плотном облаке и начал снижаться очень осторожно и медленно.

Второй пилот сообщал о сбросе высоты:

– Пятнадцать тысяч… тринадцать… десять… восемь…

На высоте шесть тысяч футов они снова оказались в условиях ясного неба – или так им показалось. И вдруг пилот в ужасе воскликнул:

– Боже! Он вокруг нас! Мы в самом его сердце! Мы в сердце урагана!

Это не поддавалось описанию. Самолет оказался в центре, как им показалось, урагана или бури, если не считать того, что не было ни ветра, ни дождя.

– Капризы природы, – заметил пилот. – Будьте спокойны и оставайтесь на своих местах.

Мара вцепилась в руку Сэма:

– Посмотри вниз на воду, посмотри на течение!

Члены экипажа и пассажиры были зачарованы тем, что происходило на поверхности океана. Сильная турбулентность, пенистые шапки всюду, где только глаз мог видеть воду, и обозначилось четкое направление течения. Течение шло по часовой стрелке вокруг периметра центра бури, и круги эти постепенно сходили вдали на нет, как вода, уходящая в сток раковины.

«DC-3» уже проделал половину пути над этим странным течением, когда они увидели его– гигантский водоворот. Теперь это уже не походило на раковину или мойку. Мощная воронка засасывала миллионы галлонов воды в секунду в свою бездонную утробу.

– Бог мой, это похоже на кадр из научно-фантастического фильма! – в ужасе пробормотал пилот.

– Мы все еще теряем высоту, – предупредил второй пилот. – Надо ее снова набирать.

– Сукин сын! – Командир налег на руль изо всех сил, но машина не откликнулась на его усилие и продолжала падать вниз. – Мы попали в сферу действия какого-то магнитного поля. Я больше не могу управлять машиной… Леди и джентльмены, приготовьтесь к аварийной посадке. Стюардессы проинструктировали вас на этот случай. Не впадайте в панику. Некоторое время мы сможем продержаться на плаву на поверхности. У нас есть спасательные жилеты и надувные лодки. Что за черт? Чьи это шутки?!

Он все еще сидел в своем кресле, руки его оставались на бесполезном теперь штурвале – он не мог оторвать взгляда от приближающейся гигантской воронки.

Пассажиры в салоне притихли. Они были погружены в гипноз или шок.

– Нас затягивает в самую сердцевину этой воронки, – прошептала Мара Сэму. – Прощай, мой дорогой!

Он обхватил ее за плечи и поцеловал в щеку.

– Лучше закрой глаза. Не смотри туда, любовь моя.

Потом… все было кончено.

Глава 6

Когда Мара вышла из своего транса, на лице ее все еще было написано выражение отчаянно напуганного животного. Пальцы ее, как когти, вцепились в атласное одеяло. Она водила глазами из стороны в сторону. Из ее расслабленного рта вытекла струйка слюны, и звуки, которые она пыталась произнести, были нечленораздельными. Это было похоже на вой, стон или скулеж животного.

Фидлер дотронулся до ее руки, но она отдернула ее и съежилась, прижимаясь к изголовью кровати.

– Дорогая, все в порядке.

– А самолет?

– Здесь нет никакого самолета. Все это было только в твоем воображении. Ты в своей постели. Оглянись вокруг. Неужели это похоже на салон самолета?

Ее взгляд блуждал по комнате, привыкая к виду знакомых предметов: постели, электронного оборудования, туалетного столика, шезлонга, портретов ее матери и бабушки на стене, писанных маслом. Постепенно напряжение покидало ее тело, и наконец у нее вырвался вздох облегчения.

– Все это было в твоем воображении, Мара. Ничего этого не случалось с тобой в жизни.

Сжав губы, она внимательно смотрела на него. Голос ее звучал слабо, но убежденно:

– О, все это настоящее, Макс. И что бы ты ни сказал или ни сделал, не может изменить моего мнения. Я присутствовала там, при крушении самолета, которое убило моих родителей, отца и мать. – Слова будто застревали у нее в горле. – Только это было не крушение. И не было несчастным случаем, вызванным человеческой ошибкой или поломкой оборудования. Это другое. Ты снова настаиваешь, что я это где-то читала или слышала о Тэйтах. Но разве ты сам не видишь, Макс, что в этом случае твоя рациональная теория не выдерживает проверки фактами? Никто не знал, что произошло на борту «DC-3», исчезнувшего, да, исчезнувшего, а не разбившегося, внутри Бермудского треугольника. Не осталось никого в живых, кто мог бы описать, что произошло в тот роковой час, когда самолет потерял контакт с диспетчером в Гаване.

– Однако в то время в газетах высказывалось много догадок по этому поводу. Последние радиосообщения с борта самолета были искажены до такой степени, что их было трудно понять. Все так называемые сверхъестественные силы зла, населяющие эту область Атлантики, гораздо легче воспроизвести в твоей фантазии, чем обычную авиакатастрофу, какие происходят ежедневно. Вспомни, дорогая, ты ведь провела там целый месяц. После несчастья с родителями ты исследовала каждую квадратную милю океана вокруг предполагаемого места крушения, прочесала все, что называется, частым гребнем. Засыпала и просыпалась с мыслью о Бермудском треугольнике. Я и раньше говорил тебе, Мара, ты очень впечатлительная женщина.

– Может быть, ты и прав, Макс.

Внезапно она села на постели и руками откинула волосы со лба.

– Макс, ты был таким милым, и я всегда буду любить тебя.

Она обхватила его лицо ладонями и поцеловала в губы.

Это слегка встревожило Фидлера. Совсем не в духе Мары было покоряться и сдаваться на волю обстоятельств. Покоряться врагу или смиренно принимать точку зрения оппонента.

– В чем дело? Ты, похоже, выпотрошила меня полностью и теперь собираешься выставить?

Улыбка, которой она ему ответила, показалась ему безжизненной.

– Не глупи. Я просто устала, совершенно обессилела. Сегодняшний вечер был для меня необыкновенно напряженным эмоционально – и не только в сексуальном плане.

Она погладила его по бедру.

Фидлер глуповато улыбнулся:

– Ну… для меня тоже. Ладно, я уйду и дам тебе выспаться. Обещай позвонить мне утром, как только проснешься.

– Обещаю.

Он снова поцеловал ее и встал.

– Не принимай душ. Не переодевайся. Я прикрою тебя этим одеялом. Самое важное в жизни – делать все вовремя, включая здоровый и крепкий сон.

Она улыбалась, пока он подтыкал одеяло со всех сторон и укрывал ее до самого подбородка.

– Я чувствую себя так удобно и уютно. Так хочется, чтобы ты остался здесь, со мной.

– И я бы хотел этого, и, поверь, я не собираюсь делать наши отношения эпизодом на одну ночь. Спокойной ночи и желаю сладких снов.

– Тебе тоже.

Перед тем как выйти из комнаты, он остановился, чтобы как следует рассмотреть два семейных портрета матриархов. Ему казалось, что их глаза следуют за ним, провожая его из двери спальни. И это чувство было настолько ярким и реальным, что волосы у него на затылке поднялись дыбом. Он поспешил в холл и с чувством облегчения закрыл за собой дверь.

«Макс, ты сам еле стоишь на ногах!»


Сцена с женой Рут, пережитая им этой ночью, была горькой, но не было в ней ни грязных оскорблений, ни криков. Когда он вошел, она ждала его в неосвещенной гостиной. Он и не заметил ее, пока комнату не залил внезапно включенный свет.

– Иисусе! – вздрогнув, воскликнул он. – Что ты здесь делаешь в такой час?

– А что делал ты вне дома, осмелюсь я спросить, вернее, спросила бы, если бы не знала?

Ее губы были сжаты, линия челюсти четко обозначилась, а презрительное выражение глаз не оставляло у него сомнений насчет того, что она готова объявить ему войну – жестокую и беспощадную.

– Я пытался объяснить тебе, что у меня появился экстренный больной.

– Консультация в Беллвью? – спросила она с подчеркнутым сарказмом.

– Ладно, если уж тебе так необходимо знать, то у меня был сеанс с Марой Тэйт. Я знаю, что ты о ней думаешь. Поэтому и солгал. Прости, это было ребячеством.

– То, что ты делал с этой богатой ненормальной, совсем не походит на ребячество. А впрочем, может быть, я ошибаюсь, может быть, вы играли в доктора и пациентку?

Он попытался разыграть благородное негодование:

– Ну что за пакости ты говоришь, Рут? Это недостойно тебя.

– Ах ты, мерзкий ублюдочный лицемер! Да от тебя разит этой сучкой, мускусом и теми лягушачьими духами по пятьсот долларов за унцию, в которых она купается! И что же, она была так хороша в постели, как ты ожидал, Макс?

Она наступала на него, сложив руки под тяжелыми грудями и презрительно улыбаясь.

Он выбросил руки вверх жестом бессильного отчаяния.

– Мне следовало знать заранее, что ты не способна проявить благоразумие и здравомыслие.

– Это я-то должна проявлять благоразумие и здравомыслие к мужу и отцу моих детей, совершившему адюльтер? К врачу, который трахает свою пациентку? Макс, да у тебя отберут твою лицензию вместе с кабинетом и кушеткой, на которую ты укладываешь своих больных. Ты просто позоришь свою профессию.

Это был рассчитанный удар, и он поразил его прямо в сердце. Он опустил голову и промолчал.

«Черт возьми! Она права. Я действительно позорю свою профессию. Я бесхребетное, самодовольное ничтожество. Я просто дерьмо!»

– Ты хочешь, чтобы я ушел? – спросил он бесцветным голосом.

В ней произошла мгновенная перемена, голос ее потеплел.

– Это глупый вопрос, Макс. Мы прошли вместе столько, что это было бы слишком – изгнать тебя за одну идиотскую ошибку, хотя она и надорвала мне сердце. Я испытала нечто вроде эмоционального инфаркта. Мы пережили вместе слишком много хороших и слишком много скверных времен, чтобы расстаться, не говоря уже о том, что у нас двое замечательных детей, которых ты обожаешь и которые обожают тебя. Я это знаю.

Она глубоко вздохнула, и в этом вздохе послышался отголосок рыдания.

– Нет, Макс, я хочу забыть эту ужасную ночь, если… если ты дашь мне слово, что никогда больше не увидишь Мару Тэйт даже в качестве пациентки.

– Рут…

Он не мог произнести ни слова, только смотрел на нее с изумлением, но изумление это было вызвано не ее неожиданной широтой, благородством и желанием простить его, а его нерушимым решением не принимать ее благородства и прощения. Как принято писать в романтической литературе, Мара Тэйт проникла в его кровь и плоть как болезнь, и, как многие больные, свыкшиеся со своим недугом и принимающие его как часть своего существа, как любой здоровый орган, как здоровое тело и мозг, он не хотел расставаться со своей болезнью. Он хотел пестовать и лелеять свой недуг.

– Так как мы договоримся, Макс?

Он был не в силах всю ночь провести в баталии с ней.

– Послушай, давай поговорим об этом утром. Мы оба устали и взвинченны. Такие вопросы лучше решать на свежую голову.

– Нет, Макс, что касается меня, то я решила, что это произойдет или сегодня или никогда. Я поставила тебе условия – раз и навсегда. Они вполне простые, разумные и справедливые, и тебе следует их принять. Забудь о Маре Тэйт, и я забуду о сегодняшней ночи. Ты должен мне помочь, и я никогда не заговорю об этом вновь, пока мы оба живы.

– Ты не понимаешь, о чем говоришь, – пробормотал он, зная, насколько слабо и неубедительно звучат его слова. – Думаю, сегодня мне лучше переночевать в офисе, а завтра утром я тебе позвоню.

– Можешь об этом не беспокоиться, – ответила она, и в голосе ее он почувствовал надлом.

Он стремительно выбежал из квартиры, затыкая уши руками, чтобы не слышать ее отчаянных рыданий.

Фидлеру пришлось спать на складной койке в своем офисе.

Но слово «спать», разумеется, было неуместным в этом случае. О сне приходилось только мечтать. Он лежал без сна на своей койке, уставившись на лучи света, косо пересекавшие потолок его офиса каждые пять секунд, когда проблесковый маяк мигал на какой-то дальней крыше и свет его лучей проникал сквозь шторы на венецианских окнах. Он лежал без сна, мучительно переживая заново сцену с Рут и свои страхи за Мару до тех пор, пока мигающий свет маяка не поблек, потому что наступил рассвет.