– Галь, ты не поверишь, но у меня очень похожая история вышла, – после небольшой паузы откликнулся Валентин. – И тоже с пианино. Я же говорю, мы с тобой похожи.

– Что, тоже не хотел гаммы разучивать? – с сомнением покосилась на своего спутника Галина.

– Да меня от них просто наизнанку выворачивало. Аллергия на музыку была. Я думал, что она на всю жизнь останется, а сейчас сам себе удивляюсь – классику часами слушать могу… Короче, этот рояль притащили в дом, когда мне лет десять было. Дело в том, что мама моя пианисткой мечтала стать и даже в училище музыкальное поступила, но потом сломала руку, и как-то там у нее срослось неудачно… В общем, на карьере пианистки пришлось моей матушке поставить крест. Вот она, видимо, и решила через меня мечту свою в жизнь воплотить. Причем если бы она Алку, так мою сестрицу старшую звать, заставляла музыкой заниматься, я бы еще понял… Но Алку почему-то сия участь благополучно миновала, а вот мне не повезло. Короче, притащили этот черный гроб на колесиках, разучили мы с мамой песенку про кузнечика и повели меня на экзамены в музыкальную школу. Уж я так старался сфальшивить, но, видно, умная преподавательница попалась. «А какие, – спрашивает, – ты еще песни знаешь, мальчик?» Я надулся, как мышь на крупу. «Никакие», – говорю. А она не растерялась. «Так мы сейчас с тобой разучим», – говорит. Начала играть какую-то мелодию и попросила меня ее напеть. Ну а я, дурак, возьми и повтори все, нота в ноту. «У вашего мальчика, – радостно сообщает она моей маме, – абсолютный слух и великолепное чувство ритма. Только он у вас очень упрямый, но это не беда. Главное, что сын ваш исключительно музыкальный, и, если он не станет лениться, из него непременно выйдет толк». Короче, зачислили меня в первый класс, и начались мои мучения. Каждый день меня по четыре часа заставляли сидеть за инструментом. Помню, в какой-то момент я даже смирился. Ну, думаю, видать, судьба у меня такая. Но однажды ночью, накануне экзаменов дело было, как сейчас помню, зародился в моей голове дерзкий план. От возбуждения в ту ночь я так и не заснул. А по утрам у нас в доме полно народу бывало, и расходились все часам к одиннадцати. Бабушка – по магазинам шла, Алка – в школу, как и я, а дедушка, мама и папа – на работу. Вот и пришлось мне с уроков смываться, чтобы приговор свой привести в исполнение.

– Что же ты такое задумал? – искренне заинтересовалась Галина.

Она даже удивилась себе. Обычно длинные рассказы наводили на нее тоску, и девушка очень быстро уставала и теряла нить повествования. Сейчас же ей действительно было интересно узнать, чем закончилась история Валентина.

– А ты не будешь после этого думать обо мне плохо? – искоса взглянул на нее парень.

– А ты что, что-то ужасное сделал? Квартиру поджег? – в притворном ужасе округлила глаза Снегирева.

– Нет, до пожара дело не дошло, – ухмыльнулся Валентин. – Хотя, если честно, даже сейчас мурашки по коже от стыда бегают. Но тогда мне казалось, вернее, я просто был уверен в своей правоте. Короче, у соседки, что под нами жила, имелся ключ от нашей квартиры. Я об этом знал. Вначале я, конечно, на свой этаж поднялся, позвонил, убедился, что дома никого нет, а потом уже к ней постучался. Стою весь такой взмыленный. «Теть Наташ, – говорю, – дайте, пожалуйста, ключик, а то бабушка в магазин ушла, а я тетрадку по математике дома забыл. Пару влепят!» Ну, она, ни слова не говоря, вынесла ключ, и я, не помня себя от счастья, полетел наверх. Гвоздь я заранее приготовил. В школьной мастерской на перемене стащил. Здоровенный такой гвоздь, отличный… Подбегаю к ненавистному роялю, поднимаю крышку и, задыхаясь от волнения, приступаю к работе. Руки, помню, дрожали, сердце из груди аж выскакивало… Но ничего, я справился. Короче, с внутренней стороны крышки, над откидной полочкой для нот я накорябал одно только слово, которое придумал той ночью, и еще инициалы свои вывел «В. М.», чтобы уж никто не усомнился, что это моих рук дело. Угадай, какое я слово написал? – Валентин поднял на Галину лукавый взгляд.

– Понятия не имею, – пожала плечами та, но через секунду неожиданно для самой себя произнесла нараспев: «Не-на-ви-жу».

– Откуда ты знаешь? – ошарашенно выпучил на нее глаза Валентин.

– Да так, просто ляпнула первое, что в голову пришло, – смущенно улыбнулась Снегирева. – Ну, вспомнила свои детские ощущения и подумала, что, если б я задумала такое… – Она осеклась, внимательно посмотрела на Валентина: – А ты что, правда именно это слово накорябал?

– Да, – кивнул тот. – «Не-на-ви-жу». И знаешь, буквы такие жирные получились, отчетливые… То ли потому, что на черном лаке удобно корябать, то ли гвоздь хороший попался…

– Ну а родители-то что? Представляю, как тебе влетело! – торопила события Снегирева.

– Нет, – медленно покачал головой Валентин. – Не представляешь. Отец тогда первый и последний раз на меня руку поднял. Ремнем выпорол… Ну, я на него не в обиде. Сам бы, наверное, точно так же поступил…

– Плакал? – участливо заглянула в глаза парня Снегирева.

– Не-а, – покрутил головой тот. – Ни одной слезинки не проронил. Зато на следующий день, вернувшись из школы, я глазам своим не поверил. Рояль исчез! Я вначале подумал, что его в мастерскую увезли, ну, крышку поменять… А спросить боялся. Но мама сама эту тему подняла. Она сказала, что больше я ходить в музыкальную школу не буду, что решение это принял папа и что рояль действительно отвезли в мастерскую. «Но к нам он больше не вернется, – заверила меня мама. – После ремонта инструмент отвезут в музыкальный комиссионный магазин». С тех пор меня ни в какие школы, секции и кружки не записывали, – с явным облегчением вздохнул Валентин.

– Да, классная история, – улыбнулась Снегирева. – Я бы на такой шаг, пожалуй, не решилась бы… Мне бы, наверное, и в голову такое прийти не могло.

– Слушай, Галь… – Валентин помолчал немного, внимательно вглядываясь в лицо своей спутницы. – А помнишь, в тот день, когда мы с тобой познакомились и сидели у тебя, ты хотела мне что-то рассказать про Игоря, а потом почему-то передумала. Помнишь?

– Помню, – незамедлительно кивнула девушка. – Только не знаю, стоит ли? – задумчиво протянула она.

– Как хочешь, – хмыкнул парень. – Дело твое.

И по голосу, каким эта короткая фраза была сказана, Снегирева поняла, что Валентин обиделся.

– Ну ладно, – вздохнула она. – В общем, Игорь… Он не всегда был таким, каким ты его видел.

– В смысле? – не понял Валентин.

– Ходить Игорь начал только полгода назад, а до этого два года провел в инвалидной коляске… После аварии, – чуть помолчав, добавила она. – Все думали, что он так и останется инвалидом, потому что операция… Наверное, плохо, что я тебе об этом сейчас говорю… Только я не хвастаюсь, поверь… Ты же сам спросил… В общем, это благодаря мне он стал нормальным человеком. Правда, Игорь об этом не знает и никогда не узнает. Ясно?

– Вообще-то не очень, – признался Валентин. – Давай уж колись, раз начала.

Валентин был первым человеком, которому Галина рассказала всю правду. Об этом знали только ее мама, профессор Силецкий и Черепашка, без поддержки которой Снегиревой в ту пору пришлось бы туго. Все эти люди, в силу разных причин, оказались участниками тех событий. Но сейчас было совсем другое дело. Сейчас впервые за все это время Галине захотелось вдруг выплеснуть накопившиеся в душе эмоции. Она ругала себя за несдержанность и все же… продолжала рассказывать. И про поэму, которую она отправила на конкурс, и про программу «Времечко»… А когда девушка замолчала, Валентин, глядя на нее так, будто впервые увидел, изумленно протянул:

– Ну, дела… Так не бывает…

– Теперь мне и самой кажется, что все это не со мной случилось, – вздохнув, заметила Снегирева.

– Да я не о том, – махнул здоровой рукой Валентин. – Как же он мог, после всего, что ты для него сделала…

– Так ведь Игорь не знает ничего, – раздраженно напомнила Галина. – И вообще, хватит об этом, – сурово сдвинула она брови и добавила: – Напрасно я тебе рассказала.

– Ничего не напрасно, – обиженно возразил Валентин. – Знаешь, я уверен, что если бы он знал… Ну, обо всем об этом… Словом, тогда бы у него просто язык не повернулся сказать тебе…

– Вот и отлично! – выкрикнула Галина. – Просто замечательно, что Игорь ни о чем не догадывается! И если ты еще хоть слово… – Снегирева не договорила, потому что подступающие слезы горячим обручем сдавили ей горло.

Значит, все-таки жила в ее душе обида. Да и разве могло быть по-другому?

16

– Галь, ты пока тут посиди, – велел Валентин, кивком указав на обтянутый кожзаменителем широкий пуфик. – Я сейчас.

В следующую секунду он скрылся за тяжелой белой дверью. Галина покорно села и уставилась взглядом на табличку, прибитую к двери. В центре зеркального ромба выделялись две черные цифры – единица и пятерка.

– Кто в пятнадцатый последний? – услышала Галина у себя за спиной.

Она обернулась и увидела молодую женщину с перекинутой через плечо рыжей косой и огромным, как показалось Снегиревой, животом.

– Я, – ответила она и подумала отстраненно: «С таким животом тяжело, наверное, ходить… Видать, на девятом месяце уже».

Оглядевшись по сторонам, Галина увидела, что все пуфики, а также скамейка, стоящая у стены, заняты. Снегирева вскочила на ноги.

– Садитесь, – предложила она женщине с большим животом.

– Спасибо, – улыбнулась та и аккуратно опустилась на пуфик.

Привалившись спиной к холодной, выкрашенной бледно-зеленой краской стене, Галина закрыла глаза.

«Все равно этого не избежать, – принялась уговаривать себя она. – Да и вряд ли эта Лиля Леонидовна начнет меня стыдить или кричать на меня… Во всяком случае, не зря же Валентин пошел к ней первым». Вообще-то стрелки часов показывали только двадцать минут третьего. А прием у Лили Леонидовны сегодня был с трех. Но Валентин сказал, что мамина подруга попросила его прийти пораньше, минут за тридцать до начала приема. Видимо, она все-таки заподозрила что-то неладное. А все эти женщины, сидящие вдоль стены, очевидно, заняли очередь к другому врачу. Во всяком случае, к пятнадцатому кабинету они с Валентином точно пришли первыми. А теперь вот еще и женщина, которой Снегирева уступила место, подошла. Галина подумала, что, наверное, ее и к врачу нужно пропустить вперед, но тут дверь пятнадцатого кабинета отворилась и в образовавшуюся щель просунулась голова Валентина.

– Галь, иди сюда, – тихо позвал парень.

Отделившись от стены, девушка неуверенно шагнула вперед.

Лиля Леонидовна оказалась молодой, очень симпатичной женщиной. Она встретила Галину с улыбкой и, поправив белый колпачок на коротких, аккуратно уложенных волосах, сказала:

– Садись, красавица.

Снегирева примостилась на краешек стула и опустила глаза.

– Валентин мне все рассказал, – мягко начала Лиля Леонидовна. – Я, как и он, никакой трагедии в случившемся не вижу, хотя, конечно, с этим можно было и не торопиться, – вздохнула врач. – Но одно вы должны понимать: я просто обязана сообщить обо всем вашим родителям. Тем более что Ирина, – женщина снова вздохнула, перевела дыхание, – моя лучшая подруга. Впрочем, Валентин дал слово, что сразу после осмотра вы отправитесь к нему домой и сами…

– Да, да, – перебил Валентин. Он выглядел очень взволнованным и, возможно, от этого то и дело запускал левую руку в волосы. – Я же сказал вам, Лиля Леонидовна… Все так и будет. Мы сами должны поговорить с родителями.

– Ну хорошо, – наклонила голову врач. – А теперь, Валик, выйди, пожалуйста, за дверь.

Сердце билось учащенно, перед глазами девушки поплыли ярко-желтые круги, и, когда она услышала голос Лили Леонидовны, он показался ей каким-то далеким и нездешним.

– Эй! – наклонилась над ней врач. – Да ты, моя дорогая, как мел бледная. Выпей-ка воды. – Женщина быстро наполнила чашку и протянула Снегиревой. – Не надо так бояться. Рождение ребенка – это радость. Всегда. Понимаешь? – Она повысила голос, выделив слово «всегда», и, помолчав, добавила: – Самое главное событие в жизни женщины. Конечно, у вас это несвоевременно, потому что сами еще дети, но тут уж ничего не поделаешь…


– Одевайся, – строго велела Лиля Леонидовна, когда с осмотром было покончено.

– Ну что? – побледневшими губами спросила Галина.

Сердце по-прежнему колотилось отчаянно быстро, ноги сделались ватными, и девушка чувствовала, что с трудом удерживается на них.

– Да ничего, – подперла подбородок рукой Лиля Леонидовна.

– В смысле? – недоверчиво покосилась на нее девушка.

– Садись, – велела врач. – А почему ты решила, что беременна? – приподняла она красиво очерченные брови.