Но мальчишки с тех пор обзывали его только потихоньку, издали.

Но Патриция не последовала их примеру.

Это был брак по договору. Ник до зимы шестьдесят пятого года служил в армии Штатов. Он лишь раз, и то ненадолго, заехал домой, и визит этот был не из радостных. Теперь между ним и отцом стояла стена, потому что Ник узнал тайну своего происхождения и гневался на Дерека за многолетнюю ложь. Но Дерек, открытый как всегда, не заметил перемен в отношении к нему Ника. Ник знал, что его родители были уверены: это война изменила его.

На следующую весну он приехал в Англию, а годом позже женился на наследнице Кларендона. Ник влюбился в Патрицию с первого взгляда. У нее были роскошные темно-золотые волосы, зеленые миндалевидные глаза и роскошное тело, за обладание которым любой мужчина готов бы был умереть. Патриция была ослепительно хороша – и прекрасно знала об этом.

До брака они провели вместе лишь считанные часы. Ник был разочарован холодностью девушки, но решил, что она просто «соблюдает приличия», как это принято в Англии. Он даже боялся целовать ее – это он-то, целовавший женщин уже в четырнадцать лет! Но все же до свадьбы он сорвал два поцелуя. В первый раз Патриция позволила ему коснуться ее губами, никак не ответив; ее губы были холодными и гладкими, словно мрамор. Во второй раз она выразила явное неудовольствие и напомнила Нику, что она – леди и что они еще не женаты. Причем сказала она это так выразительно, что у Ника до самого вечера горели от стыда уши. И больше он не прикасался к ней до самого венчания.

Однако и после свадьбы Патриция не запылала страстью – во всяком случае, страстью к Нику.

Она всего лишь пассивно подчинялась ему. Для Ника это было ужасающим разочарованием.

Нику с юности нравилось заниматься сексом. Это было неотъемлемой частью его жизни. Да и его родители ничуть не скрывали своей любви друг к другу, а его отец не таил, что ему чрезвычайно нравится забавляться со своей женой. Руки Дерека постоянно касались Миранды, гладили ее. И при любой возможности Дерек тащил жену в спальню, а то и за стог сена – прямо среди бела дня. Дети – Ник, Рет и Сторм – не раз слышали, как Миранда вскрикивала: «Дерек! Ну что ты… Дети!»

И Ник наивно предполагал, что они с Патрицией будут жить так же счастливо.

Но когда Патриция забеременела, правда открылась ему во всей своей полноте. Жена не пускала его в свою постель, упорно повторяя, что ей ненавистны его прикосновения. Она содрогалась даже от вида мужа. Ника это глубоко ранило, но он ничем не выдавал своих чувств. Он натянул на лицо маску вежливости и поклялся себе никогда больше не приходить в спальню Патриции.

Но после рождения Чеда он нарушил свою клятву. Он любил Патрицию. Он желал ее. В конце концов, она была его женой и обязана была ему повиноваться. Он пришел к ней; она подчинилась. Он попытался сломить возникшую между ними стену, попытался поговорить с ней. Она же хотела лишь одного: чтобы он выбрался из ее постели и вышел из ее комнаты, дав ей возможность поскорее заснуть.

Он был настолько глуп, что решил открыть ей правду о своем рождении. И как-то раз, напившись и тоскуя по ее телу, а может быть просто по доброму слову, по Техасу, родителям… черт бы побрал Дерека, который не был ему отцом, но которого Нику так не хватало, – в общем, охваченный грустью, он отправился к Патриции. Она не прогнала его, но, как обычно, была совершенно бесчувственной; заниматься с ней любовью было все равно, что трахаться с деревяшкой. А потом Ник, глядя в потолок полуприкрытыми глазами и чувствуя, что готов лопнуть от отчаяния, начал рассказывать жене историю про Чейвза. Он только и успел сказать, что в нем течет на четверть индейская кровь, как Патриция взбесилась от отвращения.

Она истерически зарыдала, обвиняя Ника в том, что он лжец и вообще дрянь. Она вдруг принялась оплакивать Чеда, к которому до сих пор не проявляла особого интереса, крича, что она самая несчастная женщина на свете, потому что родила полукровку. Она даже пыталась наброситься на Ника и выцарапать ему глаза своими длинными, острыми ногтями. Ник с легкостью отшвырнул ее и ушел.

А через восемь месяцев после этого Патриция сбежала со своим любовником, графом Болтэмом.

Если бы у Ника остались к жене хоть какие-нибудь чувства, он бы убил их обоих, он бы уничтожил Патрицию за то, что она предала его и сына.

Но, несмотря на то, что он уже не любил ее, она оставалась его женой. И оставалась, что было куда более важно, матерью Чеда. А потому граф бросился в погоню. Он без труда нашел любовников в одной из таверн Дувра, готовых ускользнуть во Францию. И вызвал Болтэма на дуэль. Красавец Болтэм был настолько глуп, что Ник просто не смог убить его. Он прострелил ему колено, искалечив на всю жизнь.

– Это тебе на память, – сказал он Болтэму. – Никогда не трогай того, что принадлежит мне.

Он притащил Патрицию обратно в Драгмор, не обращая ни малейшего внимания на ее полные ненависти глаза и угрюмое молчание. Она не желает больше появляться с ним в обществе? Замечательно! Он никогда больше не прикоснется к ней, это он обещает. Он требует только одного: чтобы Патриция была хорошей матерью Чеду. Патриция отказалась.

Она ненавидела сына точно так же, как ненавидела мужа.

Если бы Ник не начал презирать ее прежде, он бы проникся презрением к ней теперь.

Но он не убил ее. Впрочем, он и не пожалел, когда она умерла.

Патриция наотрез отказалась выходить из своих комнат. Ника это нисколько не интересовало. А через шесть месяцев в южном крыле вспыхнул пожар. Крыло было полностью разрушено, остались только стены и башня. Когда нашли тело Патриции, оно оказалось обгоревшим до неузнаваемости. Вся прислуга в момент начала пожара спокойно спала в пристройке возле конюшен, и когда люди проснулись – было уже слишком поздно. Слуги говорили, что до самой смерти будут слышать крики Патриции. Ника в ту ночь не было в Драгморе.

Отношения графа с женой ни для кого не составляли секрета. Все знали, что Патриция сбежала от него, что он искалечил Болтэма, что заставил жену вернуться в Драгмор; все знали об их яростных ссорах. О графе сплетничала вся округа. Но тем не менее Нику и в голову не приходило, что местный шериф может арестовать его по подозрению в убийстве.

Следствие по этому делу потрясло всю Англию.

Маленький зал суда графства был набит битком каждый день, словно цирк. Весь лондонский высший свет явился на самый скандальный процесс века – ведь перед судом предстал один из пэров! Знать хотела присутствовать и слышать все своими собственными ушами. Все «странные» привычки графа стали достоянием гласности, и вскоре обнаружилось с предельной ясностью, что граф – не англичанин и никогда им не был.

Он слишком много пил. Он курил. Он любил азартные игры. Он был закоренелым атеистом. Он был явным распутником и никогда не хранил верности своей супруге.

Да, большая часть этих обвинений была правдивой, но Ник даже не пытался как-то доказать свою непричастность к убийству, он даже не упомянул о том, что всегда был верен жене – до того момента, когда она сбежала с любовником. Ник чувствовал, что ни одному его слову все равно никто не поверит. Общество просто жаждало его крови.

В суде много говорили об отношениях графа с женой. Свидетели подтвердили, что Патриция ненавидела его со дня венчания, что их брак не был похож на другие, что граф тоже ненавидел жену и что он угрожал ей, более того, с недавних пор графиня была заперта в своих комнатах. Слуги заявили даже, будто слышали, как граф бил жену. Конечно, подобные заявления суд не принял во внимание, но все же они принесли Нику немало вреда.

О нем говорили, что он просто бешеный и склонен к насилию. Он хладнокровно, расчетливо изуродовал на дуэли несчастного графа Болтэма и всегда носит при себе нож и обращается с ним не хуже наемного убийцы. Он даже в детстве не расставался с оружием и не постеснялся применить его против мальчика, чем-то обидевшего его. Тот самый мальчик – теперь уже давно взрослый мужчина – с энтузиазмом подтвердил, что данный эпизод и в самом деле имел место, когда им с графом было по четырнадцать лет. Говорили, граф настолько запугал жену, что бедняжка была просто вынуждена сбежать. Обвинитель особо подчеркивал, что Патриция ударилась в бегство, поскольку опасалась за свою жизнь; но этот пункт обвинения судом был отвергнут.

Викторианское общество, ставившее во главу угла мораль, респектабельность, верность и умеренность, набросилось на Ника; его изображали в газетах мрачной, пьяной, жестокой американской скотиной. Но в конце концов выяснилось, что свидетельств тому, что именно граф поджег крыло и убил тем самым жену, просто нет. Более того, в суд в один прекрасный день явилась известная лондонская мадам, которую Ник в последнее время навещал довольно часто, и под присягой дала показания о том, что в страшную ночь Ник был у нее, не выходя ни на минуту. И с графа сняли все обвинения.

Официально его оправдали, но суд не смог избавить его от нового титула, данного молвой, и теперь его называли Властелином Тьмы.

Похоже, имя прилипло к Нику на всю оставшуюся жизнь.

Глава 17

Он чувствовал себя напряженным и злым.

Настолько напряженным и настолько злым, что на обратном пути пустил коня галопом – прямиком через газоны и лужайки. Наконец он остановил фыркающего жеребца перед парадным крыльцом особняка, возле розовых кустов, и, небрежно бросив поводья, взбежал по каменным ступеням к двери. Какого черта, где там эта парочка?!

В этот день граф носился по всему поместью, от южной границы до северной, и нигде не заметил и следа Линдлея и Джейн. Он твердил себе, что у него вовсе не из-за этого такое паршивое настроение, а просто потому, что он слишком устал, разгорячился, провонял потом. Но, чтоб им пропасть, где они провели это чертово утро?!

Влетев в коридор, он проревел:

– Томас!

Дворецкий уже стоял за его спиной, невозмутимый, как всегда.

– Да, милорд?

– Где Линдлей?

– В утренней гостиной, милорд, с мисс Джейн.

Нику показалось, что его насквозь пронзили кинжалом. Он стремительно прошагал через холл и остановился перед дверью гостиной, чтобы хоть отчасти восстановить душевное равновесие. И тут же до него донесся серебристый смех Джейн и богатый, сочный баритон Линдлея. Граф распахнул дверь.

– Как тут мило, – прорычал он не своим голосом.

Линдлей и Джейн застыли с виноватым видом, словно застигнутые на месте преступления… но ведь так оно и было! Они сидели на диване, рядом – слишком близко друг к другу – и юбка Джейн касалась ноги Линдлея. У них на коленях была разложена огромная книга, и Линдлей держался за одну ее сторону, а Джейн – за другую. Их головы склонились друг к другу… и при появлении Ника они одновременно резко поднялись.

Линдлей усмехнулся:

– Привет, Шелтон! Как раз вовремя. Мы оба нагуляли отличный аппетит.

– Вот как? И я вас задерживаю? – холодно откликнулся граф. Он перевел взгляд с Линдлея на Джейн. Девушка была в розовом платье и походила на бутон. На ее щеках горел юный румянец после прогулки, светлые волосы были завязаны в пышный узел. Но из узла выскользнула тяжелая прядь, упавшая справа на грудь.

– Что, плохо провел утро? – с сочувствием спросил Линдлей.

Ник не удостоил его ответом. Он еще раз окинул парочку яростным взглядом и прошел к столику, на котором стоял серебряный поднос с напитками. Он налил себе в стакан… черт побери, что это было? Лимонад?

– Что это тут?

– Лимонад, – нежным голосом произнесла Джейн. Он злобно покосился на нее.

– Возьми вон тот графин, – сказал Линдлей, показывая Нику нужный напиток. При этом его плечо задело плечо Джейн.

– Прекрасно! – сказала девушка.

Они вдвоем рассматривали какие-то картинки… какие именно, граф не знал и не желал знать. Что, не могли они сесть еще ближе друг к другу? Граф с отвращением поставил на поднос стакан с недопитым лимонадом. Две головы снова поднялись над книгой и повернулись к нему. Ник подошел к парочке поближе и обнаружил, что у них в руках не книга с картинками, а альбом с засушенными бабочками… черт бы их побрал! Резко повернувшись, Ник вышел из гостиной.

В спальне он умылся и быстро сменил рубашку, злясь на самого себя и на весь свет. Он не потрудился переодеть бриджи. С какой стати? Если Джейн интересуется павлинами, так для этого сгодится безупречный Линдлей, пусть на него и смотрит. И если ей нравится, что от мужчин пахнет мускусом и всякими там духами, так пусть опять же нюхает Линдлея. Граф с топотом сбежал вниз по лестнице. А в холле чуть не растянулся во весь рост поскользнувшись; он едва успел схватиться за дверной косяк. И посмотрел вниз. Пол был мокрым!

– Какого черта, что тут происходит? – прорычал он сквозь стиснутые зубы.

Лишь теперь он заметил горничную, тщательно моющую коридор. Повернувшись, он обнаружил неподалеку и Джейн – девушка стояла в дверях гостиной, уперев руки в бока.