Вера не стала ей ничего рассказывать. Не до того было.
Папа ночью на машине поехал зачем-то в Адлер. Это было весной, в конце апреля. Шел сильный дождь с градом. Папа не справился с управлением и не вписался в поворот на горной дороге. Пока военный рассказывал об этом маме, Вера стояла и слушала. С ней творилось что-то странное. Она не ощущала холода, хотя стояла босыми ногами на голом полу. Все ее тело вдруг стало чужим. Она словно отделилась от себя и наблюдала со стороны.
Вроде бы все осталось прежним, а папы больше нет… Как это может быть? Она не понимала. Слез не было, но с каждой минутой ей становилось все хуже и хуже, странное состояние раздвоенности мучило ее. Ей было не больно, а… дурно.
Она сама не заметила, как повалилась на пол в дверях, зато ее заметили люди. Очнулась она на руках у капитана, одного из папиных друзей. Ее усадили на диван, закутали в одеяло, попросили маму принести ей горячего чаю, и мама послушалась, молча ушла на кухню…
Но Вера видела, что все они стараются не встречаться с ней взглядом, отводят глаза. Когда чай был выпит, мама велела ей возвращаться к себе и ложиться обратно в постель. На следующий день ей разрешили не ходить в школу, но от этого стало только хуже. Вера слонялась по дому, не зная, чем себя занять, и у нее то и дело возникало то же странное чувство, словно она наблюдает за происходящим со стороны, вне собственного тела. Голова кружилась, она боялась снова потерять сознание.
Потом ей опять разрешили не ходить в школу в день похорон, но в тот день все было совсем по-другому. Простуженное небо откашливалось громом где-то вдалеке, но дождь перестал, вышло солнце, хотя над головой еще клубились грозовые тучи цвета пушечной стали. Освещенные с одного боку, они блестели на солнце и казались нарядными. А рядом — чистая голубизна.
Солдаты в парадной форме палили из ружей, вокруг гроба, засыпанного цветами, было очень много моряков. Все стояли с непокрытыми головами, держа бескозырки на отлете. Мама и Лора были в черном, а Вера — в своем коричневом форменном платье с черным фартуком. Когда отгремел салют, гроб опустили в яму. В нее страшно было заглянуть, но все стали бросать в нее цветы и комья земли. И ей, Вере, тоже велели бросить: комок земли и два белых тюльпана…
Папу закопали. Это называлось «похоронили». Вера так и не увидела его после смерти, гроб был закрытый. В голове вертелись обрывки разговоров… Непонятных… Страшных… «Бензобак взорвался…» «Еле опознали…» «Машина его, но…» «Опознавали по зубам…» А папе было всего пятьдесят два. Лишь много позже Вера поняла, как это мало.
— Папа, а что такое «отродье»?
Папа погиб, когда Вере было десять. После его смерти она начала втайне мечтать о побеге из дома. Нет, она не строила никаких наивных планов о том, как уйдет с узелком куда глаза глядят, не сушила сухарей в дорогу. В самом существенном, в том, что касалось тайной женской жизни и интересов, Вера долго оставалась девчонкой, но вот в житейских делах ухитрилась повзрослеть очень рано. Ей хотелось уехать. Поскорей вырасти и уехать учиться в Москву.
В школе Вера быстро сделалась знаменитостью. Она оперировала огромными числами в уме, находила закономерности. Могла, например, с ходу сказать, на какой день недели выпало то или иное число такого-то месяца какого-нибудь далекого года, потому что видела алгоритм распределения чисел по дням недели, не прерываемый, а лишь усложняемый раз в четыре года синкопой двадцать девятого февраля.
И литературу, особенно стихи, она воспринимала математически, ловила внутренние рифмы, созвучия, аллитерации, как рентгеном просвечивала своей математической логикой структуру стиха.
К двенадцати годам Вера не только освоила школьную программу по математике, она строила эвклидовы кольца, магические квадраты, решала диофантовы уравнения, словом, овладела элементарной теорией чисел. В старших классах ей попался хороший учитель математики, мужчина, что в школе было редкостью. Его звали Евгений Дмитриевич Горегляд. Молодой, но уже тяжелый, грузный, мучимый доедавшей его почечнокаменной болезнью, он начал частным образом преподавать Вере метод тригонометрических сумм Виноградова. Занимались они по утрам — приходили в школу к восьми. Денег с Веры учитель не брал, прекрасно понимая, что Лидия Алексеевна не заплатит.
— Мне деньги не нужны, — мрачно шутил он. — Недолго осталось.
Евгений Дмитриевич не был образцовым учителем. Вдалбливать формулы двоечникам ему было неинтересно. А вот Вера Нелюбина… На нее не жалко тратить время, отрывая его даже у лечения, которое все равно ни черта не помогает…
Евгений Дмитриевич был стихийным экономистом, он учил Веру наблюдать и делать выводы из имеющихся данных. Часто повторял ей слова физика Блохинцева, использованные в повести братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу»: «Фактов всегда достаточно, не хватает фантазии».
За неимением достоверных статистических данных Евгений Дмитриевич изучал окружающую действительность.
— Есть много способов увеличить цену товара, — говорил он Вере. — Один из самых популярных — снизить качество, не меняя цены. Или, например, выбросить в продажу какой-нибудь сахар «Экстра». Считается, что он дороже, потому что качеством выше. На самом деле, чем он лучше, никто не знает, но какое-то время он сосуществует с обычным сахаром. А потом обычный сахар исчезает с прилавка, остается одна «Экстра». Сахар, как ты понимаешь, тут только для примера. Это может быть и масло, и водка, и текстиль, и сухой цемент.
Вера послушно кивала. Ей вспомнилось, что папа любил пить чай вприкуску, но с быстрорастворимым рафинадом, вытеснившим из продажи все другие сорта сахара, это было невозможно. Папе присылали твердый кусковой сахар с Тихорецкого сахарного комбината. Но не один же папа любил твердый сахар! Просто у других не было таких возможностей.
— А нагляднее всего, — продолжал Евгений Дмитриевич, — механизм инфляции виден на спичках. Да-да, на спичках, зря ты улыбаешься. Вот смотри: коробок спичек стоит копейку, и цена не меняется уже много лет. Но только раньше за копейку давали сто спичек. Потом вышел новый ГОСТ: семьдесят пять спичек в коробке. А теперь… видишь? — Он достал из кармана коробок спичек. — Фабрика «Гигант», шестьдесят штук в коробке. Думаешь, так обстоят дела только со спичками? Вот возьмем, к примеру, магазины копченой колбасы.
В Сочи в конце 80-х появилось несколько таких магазинов. Очереди стояли колоссальные.
— Да, очереди стоят, — словно угадал ее мысли Евгений Дмитриевич, — но купить можно. А знаешь, что самое интересное? Думаешь, увеличился выпуск колбас? — Он покачал головой. — Ничего не изменилось, кроме цены.
Евгений Дмитриевич дал Вере прочесть книгу академика Канторовича «Оптимальные решения в экономике», пристрастил ее к чтению «Экономической газеты» и журнала «Вопросы экономики». В горбачевские годы эти издания стали захватывающе интересными. Конечно, мама ни за что не разрешила бы Вере на них подписаться, но Евгений Дмитриевич делился с ней тем, что выписывал сам, кроме того, она бегала в библиотеку, читала в толстых журналах статьи Лациса, Геннадия Лисичкина, Попова, Селюнина, Черниченко, Петракова, Шмелева…
Многие женщины завидовали Вериной маме. Всем хотелось иметь такую дочку, как Вера, — скромную, прилежную, успевающую по всем предметам. Но когда Веру хвалили в мамином присутствии, маме это не нравилось. А тут еще упорные слухи, что она Веру не любит и обижает.
— Жаловаться на меня вздумала? Жаловаться? — повторяла Лидия Алексеевна, наслушавшись разговоров о том, что она не ценит дочь и что надо бы быть с ней добрее. — Почему мне все твердят, что я с тобой плохо обращаюсь? Что ты им наболтала?
— Мама, я никому ничего не говорила, — отвечала Вера.
— Нет, ты мне скажи, ты мне объясни, чем ты недовольна? Тебя здесь пытают? Голодом морят?
Ее не пытали и не морили голодом, но ежедневно, ежечасно внушали, что она — никто, ничто, дефектная ваза, в которую даже воды не нальешь. Что ее мнение никому не интересно, что ее нужды будут удовлетворены в самую последнюю очередь, и пусть еще спасибо скажет, ей и этого много.
Вера упрямо отмалчивалась. Чтобы не слышать материнских попреков, она выстраивала в голове колонки цифр. Столбцы, башни, пирамиды. Она играла с ними, рассыпала их, опрокидывала, перемешивала, и они никогда не терялись, никогда ее не подводили, снова выстраивались стройными столбиками. За колонками цифр с их чистой и строгой красотой Вера пряталась от хаоса и безобразия окружающего мира. Вот если бы папа был жив…
…Школа стала для Веры убежищем. Здесь ей было хорошо, здесь ее уважали и восхищались ее способностями, здесь у нее появились друзья. Здесь было то, в чем она с детства нуждалась: разумный распорядок. Здесь торжествовало неизвестно откуда взявшееся, но глубоко укоренившееся в ее душе чувство справедливости. Только мама встречала Верины школьные успехи более чем прохладно, видимо, догадываясь, что в школе власть над дочерью от нее ускользает. Она никогда не хвалила Веру за пятерки, исподволь давая ей понять то, что старшая сестра однажды простодушно выразила открыто:
— Да такой страхильде, как наша Верка, только и остается, что учиться! Кто ж ее замуж-то возьмет?
Вера не обиделась. У нее давно уже и прочно засело в голове, что она нехороша собой. Еще с детского сада, когда она не понравилась мальчику Саше. А может, и не Саше. Разглядывая в энциклопедии бескровные аскетические лица средневековых монахов-математиков, она говорила себе: «Да это же я! Это мое лицо!»
А мама, когда Вера, учась уже в десятом классе, приняла участие в математической олимпиаде, даже приходила в школу объясняться с директором и учителем математики, чтобы не загружали дочку дополнительными заданиями. Но ее не захотели слушать.
— У Веры исключительные способности, — сказал ей Евгений Дмитриевич Горегляд. — Вам бы гордиться такой дочерью. Она может прославить весь наш город. Ей прямая дорога — на мехмат, но сейчас наука в таком загоне… Пусть лучше пойдет на экономический, хоть с голоду не умрет. Но она должна учиться, а вы хотите сделать из нее домработницу! Все равно что микроскопом гвозди забивать!
Другие учителя дружно согласились с Евгением Дмитриевичем. Никто из них не поддержал Верину маму, и той пришлось отступить, тем более что директриса припомнила ей другую сцену такого рода. Всего несколько лет назад столь же шумно и скандально мама «объяснялась» в школе из-за своей старшей дочери, только ситуация была прямо противоположная. Лора училась еле-еле, и мама просила «натянуть» ей оценки, чтобы ее допустили к выпускным экзаменам.
— Вы понимаете, что творите? — возмущалась директриса. — Вы же губите девочку! Это вы ее распустили! Она прогуливает, курит, всем хамит, ведет себя разнузданно. Чего вы добиваетесь? Чтобы она пошла по рукам?
Мама подтянула «тяжелую артиллерию»: своего друга из горкома партии. В 1987 году, когда Лора кончала школу, его слово еще много значило. Оно и стало решающим. Впрочем, учителя сдались довольно легко. Никому не хотелось возиться с Лорой еще год, вот ей и «натянули» тройки в последней четверти. Вся школа, затаив дыхание, ждала дальнейшего развития событий. Сдать экзамен по математике и написать сочинение Лора могла разве что чудом.
Чуда не произошло. То есть Лора сдала экзамены успешно, но задачи за нее решила и сочинение написала Вера.
— Ты должна помочь сестре, — объявила тогда мама тринадцатилетней Вере.
— Это нечестно, — ответила Вера.
— А тебе-то что? Тоже мне принципиальная нашлась! — ввернула Лора.
— Как вы себе это представляете? — не сдавалась Вера. — Я же не могу вместо Лоры пойти на экзамен, меня не пустят!
— Не волнуйся, с этим я разберусь, — успокоила ее мама.
В тот раз мама чуть ли не впервые в жизни заговорила с Верой ласково, даже просительно. «Будь хорошей девочкой», — говорила она папиными словами. Вера согласилась.
Мама заранее достала в гороно экзаменационные задания по математике. Там было два варианта, и Вере пришлось решить оба. Никто ведь не знал, какой из них достанется Лоре! Лора протащила в класс оба варианта и второй, не нужный ей, отдала подружкам, таким же бездельницам, как она сама. В тот год весь класс сдал выпускной экзамен по математике на «отлично».
Мама достала и темы экзаменационных сочинений. Темы были такие: «Средства типизации в рассказе Тургенева „Бурмистр“», «Образы комсомольцев в романе Островского „Как закалялась сталь“» и свободная тема «Человек — это звучит гордо».
— Только давай попроще, без своих наворотов, — попросила Лора. — Лучше на вольную тему.
Но Вера выбрала Тургенева.
— Ты что, издеваешься? — возмутилась Лора, прочитав сочинение. — Я вообще без понятия, о чем тут речь! Никто не поверит, что это я писала.
"Тень доктора Кречмера" отзывы
Отзывы читателей о книге "Тень доктора Кречмера". Читайте комментарии и мнения людей о произведении.
Понравилась книга? Поделитесь впечатлениями - оставьте Ваш отзыв и расскажите о книге "Тень доктора Кречмера" друзьям в соцсетях.