Лиз Карлайл

Тень скандала

Пролог Явление Стражей


Париж, 1658 год


С реки безмолвно наползал туман; его призрачная пелена окутывала мощенные булыжником переулки и широкие проспекты, заглушая ночные звуки словно солома, брошенная под колеса катафалка. Фонари, освещавшие улицы Парижа, померкли один за другим, превратившись в тускло-янтарные пятна, едва освещавшие ночную тьму.

Впрочем, это мало что меняло. Дождь, поливавший город в течение трех суток, загнал людей и животных под крышу, и ни одна живая душа не встрепенулась. Никто не слышал топота копыт, доносившегося из туманной мглы. Но звук нарастал, становясь все громче, пока не превратился в грохот. Вскоре узкую улочку заполнили взмыленные лошади с потемневшими от пота шкурами.

Заскрипели, поднимаясь, оконные рамы. Встревоженные горожане высовывались наружу, гадая, что за воинство нарушило их покой. Но всадники уже пронеслись мимо, направляясь к реке. Только черные плащи взметнулись за их спинами, когда они буквально перелетели через Сену по мосту и скрылись во мраке.

Позже те, кто видел их, шепотом рассказывали, что всадники не были людьми, что тяжелые капюшоны не скрывали ничего, кроме выбеленных костей и горящих глазниц, что пальцы, сжимавшие поводья, были лишены плоти. И что всадники, налетевшие вместе с бурей и умчавшиеся в сторону мирных пастбищ, словно посланники самого дьявола, были предвестниками праведного возмездия.

В темноте, по ту сторону моста, их предводитель натянул поводья, остановив разгоряченного жеребца, спрыгнул с седла и направился к старому каменному коттеджу. Широкие полы его черного шерстяного плаща хлестали по сапогам, ступавшим по влажной траве. Остановившись перед дверью, он поднял кулак, отнюдь не бесплотный, и постучал, вкладывая в удар всю свою силу.

Внутри, как он и рассчитывал, стук услышали. Более того, их ждали и догадывались об их цели задолго до того, как они пронеслись с грохотом через мост.

Еще один всадник спешился и присоединился к первому, с зажженным факелом в руке.

— Они там?

— Да, отсюда попахивает предательством, — отозвался первый. Он снова принялся колотить в дверь. — Открывай, подлая собака! Во имя «Fraternitas Aureae Cruris»![1]

Словно по воле его слов, обшарпанная дверь отворилась, заскрипев несмазанными петлями и беспомощно звякнув ржавым кольцом, служившим ручкой.

— Oui?[2]

— Нам нужен Дар, — хрипло произнес всадник, упершись широкой ладонью в дверь.

Глаза круглолицего монаха, облаченного в коричневую сутану, взволнованно блеснули в неровном свете факела.

— Пошевеливайся! — грозно сказал всадник, положив ладонь на рукоять меча.

Монах покачал головой:

— Je ne sais pas que vous veus![3]

— Ты бессовестный лжец, сэр, — отозвался всадник с убийственной вкрадчивостью. — Мне нужен Дар. Немедленно. Или, клянусь всем святым, я свяжу тебя и доставлю в собор Святого Павла, чтобы ты предстал перед нашим иезуитским «Братством». И что ты скажешь тогда в свое оправдание?

Лицо монаха исказилось в яростной гримасе.

— Tres bien![4] — выпалил он, брызжа слюной. — Пусть этот грех падет на вашу голову, — заявил он, однако не двинулся с места.

Всадник молчал, нетерпеливо сжимая рукоять меча.

— Я принес клятву Богу, — произнес он наконец, — а не миру. Тебе лучше прислушаться к моим словам.

Монах испустил медленный вздох и повернулся, скрывшись в сумрачной глубине коттеджа. Но через несколько мгновений появился снова с большим свертком, который он прижимал к своему боку одной рукой.

Перегнувшись через каменный порог, всадник осторожно раздвинул складки шерстяной ткани, пока не показалось сонное личико с ярко-рыжими кудрями и кулачком, прижатым ко рту.

— Нельзя, Сибилла, — ласково сказал он. — Нельзя совать пальцы в рот, девонька.

Он потянулся к ребенку, скрипнув кожаными сапогами. Но в последнее мгновение монах заколебался и отступил на шаг.

— Идиот! — прошипел он. — Подумай, что ты делаешь! Она антихрист! Ты будешь сожалеть об этом, поджариваясь в аду.

— Единственное, о чем я сожалею, — отозвался всадник, входя внутрь, — это о том, что допустил, чтобы она попала в твои лапы.

Монах плюнул на каменный пол между его расставленными ногами.

— Пора возвращаться, — продолжил всадник, вытащив свой меч с лязгом, огласившим ночь. — Остается только один вопрос, отче: суждено ли тебе увидеть, как мы уезжаем?


Глава 1

Лучшие умирают молодыми


Лондон, 1848 год


Кровь. Везде кровь. Глухая к перешептыванию и торопливым шагам людей, сновавших по коридору, Грейс Готье подняла свои руки, тупо уставившись на них в мерцающем свете газовых ламп. Она испытывала странное чувство, словно пальцы и ладони — и даже испачканные манжеты ее ночной рубашки — принадлежали кому-то другому.

Со стороны кабинета доносились приглушенные голоса.

— У нее шок?

— Очевидно. Этот бедняга умер, едва коснувшись ковра.

Грейс содрогнулась.

Он страдал? Она надеялась, что нет. Уронив руки, быстро закрыла глаза и прислонилась к стене в надежде унять дрожь, бившую ее тело. Но та сидела глубоко внутри и от нее было не так-то легко избавиться.

Где-то внизу рыдала женщина. Наверное, Грейс тоже должна плакать. Почему же она не плачет? Почему никак не может осознать случившееся?

— Мисс Готье?

Голос прозвучал как будто издалека, коверкая ее имя. Грейс не шелохнулась. У нее было такое ощущение, словно она стоит в туннеле далеко от всего этого хаоса. Но увы: она находится здесь, а Итана больше нет, и эта страшная правда скоро обретет реальность. Из опыта, приобретенного на полях сражений в Северной Африке, она знала, что бесчувственность перед лицом смерти не более чем временное болеутоляющее.

— Мисс? — снова произнес голос.

Говорил англичанин, скорее всего не слишком образованный. Однако не такой, как Итан, со свойственной тому самоуверенностью человека, который сделал себя сам.

— Oui? — Грейс открыла глаза.

Теплая крепкая ладонь взяла ее за локоть.

— Боюсь, вам придется пройти со мной в библиотеку, мисс.

Она отделилась от стены и, как сомнамбула, двинулась с ним по коридору не в силах вспомнить имя плотного краснолицего мужчины, который поддерживал ее под руку. Он представился, когда ворвался в кабинет Итана. И еще раз, когда оттащил ее от тела, увещевая тихим и ласковым голосом, словно говорил с ребенком.

Или с сумасшедшей.

Но его имя выскользнуло у Грейс из головы вместе с остатками надежды. Мужчина быстро провел ее мимо кабинета, где вполголоса переговаривались офицеры в синих мундирах с медными пуговицами, к широкой изогнутой лестнице. Там гулял сквозняк от распахнутой парадной двери, трепавший подол ее халата. Рыдание внизу перешло в стоны невыносимого страдания.

Грейс помедлила, держась за перила, такие же холодные, как тело Итана.

— Мне пора идти, — промолвила она. — Мне нужно найти Фенеллу, мисс Крейн.

Но мужчина проигнорировал ее просьбу.

— Всего несколько вопросов, мисс, — сказал он, не замедлив шагов, — а потом мы…

Его фразу прервало появление еще одного мужчины. Четвертого, подумала Грейс. А может, сорок четвертого. Она была слишком напугана и подавлена, чтобы считать.

Но, в отличие от остальных, тот был не в мундире, а в элегантном вечернем костюме, как будто собирался в театр. В черном шелковом плаще, развевавшемся вокруг его худощавой фигуры, он возник из лондонского тумана как привидение, поднявшись по парадным ступенькам, и вошел через открытую дверь с таким видом, словно владел этим домом со всем его содержимым.

Неуместность его присутствия чуть не стала последней каплей для Грейс, находившейся на грани истерики. Итан лежал мертвый в луже собственной крови, а остальной Лондон жил своей обычной жизнью.

Мужчина обошел кучу багажа, высившуюся в холле, и направился к ним, стягивая на ходу перчатки.

— Добрый вечер, комиссар. — Спутник Грейс почтительно вытянулся, сунув под мышку свой цилиндр.

Мужчина остановился в нескольких шагах от них, окинув девушку беглым взглядом.

— Добрый вечер, Минч. Это мадемуазель Готье? — осведомился он, произнеся ее имя без всякого акцента, словно французский был его родным языком.

— Да, сэр, — отозвался полицейский. — Капитан ввел вас в курс дела?

— В этом нет нужды. Сэр Джордж взял на себя труд лично вытащить меня из оперы. — Комиссар повернулся к Грейс. — Мадемуазель, я сожалею о вашей утрате. Покойный, как я понял, был вашим женихом?

Грейс постаралась выдержать его взгляд, холодный как лед.

— Oui, я… мы… — У нее перехватило горло от внезапно нахлынувших горя и ужаса. — Мы обручились.

Комиссар кивнул.

— Сержант Минч проводит нас в гостиную, где мы могли бы побеседовать без помех, — сказал он. — Не угодно ли проследовать за ним?

Это было первое приказание, полученное Грейс, и, хотя оно было сделано в вежливой форме, ей стало не по себе. Он взял ее под руку, и не успела она оглянуться, как оказалась сидящей в любимом кресле Фенеллы, у камина, с бокалом бренди в руке.

— Выпейте это, мадемуазель.

Подняв спустя несколько мгновений глаза, она обнаружила, что они остались одни. Мужчина снял плащ, бросив его вместе с перчатками в кресло, и теперь пристально смотрел на нее. У него были темные волосы и узкий орлиный нос.

— Где мисс Крейн? — прошептала Грейс, нервно поправляя свои окровавленные манжеты. — Мне следует переодеться и зайти к ней.

Комиссар отвел глаза.

— Сожалею о вашей утрате, мадемуазель, — снова сказал он. — Чемоданы и багаж в коридоре… как я понял, принадлежат вам?

Грейс облизнула губы, ощутив вкус бренди, который она не заметила, как выпила.

— Да, я собиралась перебраться к своей тетке завтра, — ответила она. — Чтобы Итан — мистер Холдинг — мог дать объявление о нашей помолвке в газетах.

— Вот как? — Его глаза сузились.

— Да. — У нее перехватило горло. — Его годичный траур… закончился.

А ее только начинается.

— Боюсь, мадемуазель, — сказал комиссар, — что я не могу разрешить вам забрать багаж сегодня.

— Сегодня? — Грейс удивленно моргнула. — Но я и не собиралась.

С минуту комиссар молча взирал на нее, постукивая пальцем по краешку кожаной папки, которую держал на коленях. И Грейс, начавшая приходить в себя, осознала, что происходит именно то, чего Итан боялся больше всего на свете. Скандал. Сплетни. Вульгарные атрибуты плебейства, которые бывший торговец с большими претензиями не посмел бы протащить через священные белые порталы Белгрейвии. Все усилия Итана вписаться, стать своим для обитателей этого фешенебельного района пошли бы прахом.

Но тут она вспомнила, что это больше не имеет значения.

Комиссар снова заговорил:

— Надо попросить одну из горничных, чтобы она распаковала вещи, которые могут вам понадобиться в ближайшие несколько дней. У вас есть родственники в Лондоне? Куда вы собирались перебраться завтра?

— К моей тете, — ответила Грейс. — Леди Абигайль Хайд, на Манчестер-сквер.

— Хайд, — задумчиво повторил он, но явно не припомнил ничего, связанного с этим именем. — В таком случае я попрошу вас, мэм, вспомнить события сегодняшнего вечера. А потом, когда вы переоденетесь и ваши вещи упакуют, сержант Минч проводит вас в дом вашей тети.

Только сейчас Грейс полностью осознала, что находится среди незнакомых мужчин в ночной одежде. Ей следовало бы смутиться, но тут до нее дошло, что предлагает комиссар.

— Уехать сегодня вечером? — резко отозвалась она. — Но это невозможно! Дети нуждаются во мне. И мисс Крейн тоже. Mon Dieu,[5] сэр, они потеряли своего отца, а мисс Крейн — брата. У меня и в мыслях нет оставить их в такую минуту, не говоря уже о моей собственной утрате.

Он склонил голову набок, сверля ее холодными серыми глазами, и Грейс ощутила трепет, пробежавший по ее спине как озноб.

Странно, но это придало ей храбрости. А возможно, это было негодование. Да, Итан умер. Но ей приходилось бывать в гораздо худших ситуациях. В конце концов, она дочь военного. И не позволит себя запугать — тем более какому-то чиновнику.

— Monsieur, — натянуто произнесла она. — Только что был хладнокровно убит прекрасный человек и верный друг правительства ее величества. Полагаю, у полиции есть более важные дела, чем беспокоиться о том, где приклонит свою голову сегодня ночью ничтожная гувернантка. Мне казалось, что вам следует бросить на поиски его убийцы все силы Скотленд-Ярда, чтобы прочесать окрестные улицы.