Хотя отец, как ни странно, Анькиным амбициям с охотой потворствовал. В гостях принимал, знакомил со сливочным обществом, представлял по имени с полным официозом. И жене своей молодой велел с Анькой дружить. Жена подчинилась, волю богатого мужа стерпела, но видно было, как новая подружка ее раздражает. И мама ее тоже. Оно и понятно – ей эта родственная демократия ни к чему. Но с Командором не поспоришь – мало ли какая блажь ему в голову взбредет? Вот и напрягалась, и дружила, бедненькая. И даже насмешки над новыми родственницами ни разу себе не позволила. Хотя посмеяться, если честно, было над чем. Особенно над тещиной деревенской гордыней. Помнится, когда она в первый раз в гости к отцу шла, навертела у себя на башке воронье гнездо, обрядилась в дорогие тряпки, ходила по его большому дому, поджав губы куриной гузкой и сложив руки на пухлом животе. Бабища бабищей! И на гостей отцовых глядела как солдат на вошь. Вроде того – и не таких видала. А гости – ни гугу. Будто так и надо. Лица внимательные, уважительные. Потом теще в туалет приспичило, тут и случилась с ней настоящая катастрофа. Анька потом рассказывала – он ухохотался до ко ликов в животе. Туалет-то в доме у отца был с секретом – вода в унитазе сливалась, когда дверь, выходя, откроешь. А теща этого секрета не знала! Справила большую нужду и ну давай пимпочку для слива воды искать. Все стены руками обтрогала, потом по полу давай ползать – нету пимпочки, хоть убей! Чуть головой об унитаз от горя не разбилась, бедная. Потом, решив-таки опозориться на веки вечные перед приличным обществом, открыла дверь, а вода и полилась оттуда, откуда надо… Тещенька от счастья даже всплакнула. Зато и спеси после этого случая у нее поубавилось. Вернее, спесь переросла в другую бородавку – теперь она старательно пыжила из себя скромную тихую даму голубых кровей. Сидит себе в уголке, когда в гостях бывает, помалкивает, улыбается томно и загадочно.

Вот такая образовалась у него новая жизнь. С одной стороны, хорошо, конечно, а с другой – его прежняя больше устраивала. Там он сам по себе был, свободный пролетарий, ничем никому не обязанный, а здесь время медленно через пень-колоду идет, как в долгом бездельном отпуске. Ни поработать от души, ни с ребятами поматериться, ни щей вечером на кухне похлебать. Дорогой галстук шею давит, экран компьютера так раздражает, что плюнуть в него хочется. Ну что это за работа – за людьми подглядывать? Кто вошел в офис, кто вышел из офиса, кто в какой кабинет пошел… Тоска, в общем. Он пробовал отцу объяснить, что не по нутру ему это занятие, но тот лишь плечами пожал и улыбнулся – ничего, мол, привыкнешь. И посоветовал в дело вникать, бумаг всяких натащил, начал терпеливо объяснять что-то. Потом понял, что сын его не слушает, нахмурился сердито, но себя сдержал, тут же улыбнулся, похлопал его бодренько по плечу. А глазами погрустнел, вздохнул будто виновато, тихо произнес:

– Ничего, ничего… Ты ж не виноват, что хорошего образования не получил. Ты мой сын, и этого достаточно. Со временем вникнешь, научишься. Тебе понравится. Другого пути у нас нет…

Андрей хотел ему возразить – как это, мол, нет другого пути? Уже было и рот открыл, да передумал. Что-то мелькнуло в отцовском взгляде странное. Будто кольнуло в самое сердце. И стыдно стало. Человек для него старается, богатство от себя отрывает, любовь да уважение отцовское демонстрирует, а он… Нет, нехорошо получается. Кокетство с его стороны глупое и капризное. А насчет тоски по старой жизни… С тоской вообще легко справиться можно – стоит лишь Кирюхе позвонить. Ребята на дармовую выпивку быстро набегут, вот и расслабон тебе, и беседа за жизнь, и душа нараспашку. Хотя вчера расслабона точно не получилось – зря так напились.

Пошевелив во рту деревянным языком, он приоткрыл окно, выплюнул утратившую мятный вкус жвачку. Опять отчего-то вспомнился тот парнишка, которого провожал до школы. Зря он это дело до конца не довел. Теперь на душе будет висеть виноватостью. А с другой стороны – никогда не поздно доброе дело до конца довести. Можно и завтра утром в те края заехать. Тем более он у Кирюхи свой мобильник забыл. Господи, как во рту противно! Скорей бы до дому доехать, до душа, до ванной… Еще и с Анькой разборки по поводу его ночного отсутствия предстоят…

* * *

– Ты чего опоздала? – кутаясь в платок, выглянула из-за своего монитора Наташка. – Из кадров звонили, я прикрыла тебя. Сказала, покурить вышла.

– Я ж не курю… – дергая замок на куртке, удивленно вскинулась на нее Леся.

– Ой, да какая разница… А что я должна была говорить? Что ты в туалете заседаешь?

– Ладно, спасибо. А что они хотели? Проблемы какие-то?

– Не знаю… Ты сходи туда на всякий случай, проведи разведку.

– Ага. Потом схожу.

– Да не потом, а сейчас! Говорят, сокращение штатов у нас будет. Боюсь я. Тебе хорошо, ты давно работаешь… А я тут без году неделя. Вышвырнут и звать как не спросят. Сволочи. Придумали себе кризис, чтоб над людьми издеваться…

– Почему придумали? Сама же видишь, как у нас склад опустел. Клиентов в два раза меньше стало. Раньше вдвоем с выпиской не справлялись, а теперь сидим полдня, дурака валяем.

– Ой, не дави на нервы, я и без тебя как на иголках сижу! Иди лучше спроси, чего они там хотят…

– Ладно. Сейчас схожу.

Леся сунулась к зеркалу, провела расческой по волосам, расправила замявшийся ворот толстого свитера. Идти никуда не хотелось. Хотелось плюхнуться на свое место, навести полную кружку суррогатного кофе из пакетика «три в одном», согреть организм сладкой незамысловатой бурдой. Но идти и впрямь надо. А вдруг правда – сокращение? Слово-то какое противное придумали. Шипящее, как змея. Злое.

Вежливо постучав в дверь с табличкой «Менеджер по персоналу Иванова А. А.», она робко приоткрыла дверь, просунула туда голову:

– Можно, Анастасия Александровна?

– Да. Заходи, Хрусталева. Ты что, курить начала, что ли?

– Нет. То есть так, немного… А что, нельзя?

– Ой, да мне все равно. Заходи, разговор есть.

Леся села на самый краешек офисного мягкого стула, подождала вежливо, когда Анастасия Александровна выдержит обязательную и важную для нее паузу. Любила она эти паузы, прямо хлебом не корми. Нравилось ей, наверное, чтоб человек от этой паузы нервничал и изводился в неприятном ожидании новостей. И рожица вон какая важная, сильно сосредоточенная. Бровки домиком, губки бантиком – вершительница чужих судеб, ни дать ни взять.

– Вот что, Хрусталева… Руководство приняло решение, что ты на своем участке и одна справишься. Объем продаж сильно уменьшился, двух операторов нет смысла держать. Второго человека сокращать придется.

– Какого – второго? Это Наташку, что ли?

– Ну да. Ильину мы сокращаем. Вот, возьми бланк уведомления, отдай ей под роспись.

– Ой, как жалко… Она же расстроится…

– Ничего, переживет. Мы же не просто так ее увольняем, мы же с выплатой всех положенных по закону компенсаций…

– Да что там ваши компенсации – копейки! Сами же знаете, что официальная зарплата у нас – с гулькин нос!

– Я не поняла, Хрусталева… Ты что, собираешься оспаривать решение руководства? – насмешливо подняла на нее красиво подкрашенные глаза Анастасия Александровна.

– Нет… Я ничего не оспариваю. Просто мне человека жалко, и все.

– Ну да. Можно и пожалеть, когда эта же проблема тебя не коснулась. Тебя-то не сокращают. Наоборот, зарплату немного повысят, раз ты одна остаешься. Так что поздравляю тебя, Хрусталева.

– Спасибо… – автоматически поблагодарила Леся.

– Да не за что. Иди работай. Уведомление для Ильиной не забудь взять. И проследи, чтоб она на втором экземпляре расписалась. Потом мне занесешь.

Взяв протянутые Анастасией Александровной через стол бумажки, Леся понуро поплелась к выходу, соображая на ходу, как бы помягче пре поднести неприятную новость Наташке. Минуя светлый офисный коридор, прошла мимо охранника, потом толкнула тяжелую дверь, быстро побе жала по заснеженной тропинке в сторону большого склада-ангара, где в самом углу была отгорожена от общего помещения небольшая комнатка для операторов. Холодная, неуютная, с трудом обжитая за много лет. Первое время она страшно в ней мерзла, а потом ничего, организм привык, приспособился к суровым рабочим условиям. Можно печку включить, можно горячий чай дуть через каждые полчаса, если время позволяет. Ничего, жить можно. Зато зарплату вовремя платили.

Наташка, увидев бумажки в ее руке, замерла в тревожном ожидании. Как ей преподнести новость помягче, Леся так и не придумала и потому рубанула с ходу:

– Тебя сокращают, Наташ… Вот, уведомление в кадрах дали. Распишись на втором экземпляре.

Наташка с шумом вдохнула в себя воздух и застыла, забыв его выдохнуть. Глаза ее тут же заволокло горькой влагой, будто забытый внутри воздух странным образом успел конденсироваться в слезы. Скривив губы и утерев нос ребром ладони, она проговорила тихо:

– Ну вот, я так и знала… Я знала, что так будет…

– Да не расстраивайся, Наташ! Ты быстро себе другую работу найдешь! У тебя прописка есть, тебя возьмут! И мама у тебя есть, она поможет продержаться…

– Ой, да откуда ты про маму мою знаешь? Мама у меня есть!.. – икнув, горестно выкрикнула сквозь слезы Наташка. – Да у меня… У меня мама больная дома лежит… Ей лекарства дорогие каждый день нужны… А где я теперь денег возьму? Не знаешь, так лучше молчи! Мама, главное дело, поможет… Не знает, а говорит…

– Но я ведь и впрямь не знала, Наташ… Ты никогда об этом не рассказывала…

– А чего рассказывать-то? – горделиво вскинула на нее залитое слезами лицо Наташка. – Чтоб лишний раз пожалели? Не хочу я, чтоб меня жалели, понятно? Тем более я всего месяц здесь работаю, чтобы о своей личной жизни кого-то уведомлять… Ну вот где, где я сейчас работу найду, когда кругом одни сокращения? Что мне делать-то, Лесь? Как маме объяснить, что лекарства купить не на что?

Уронив голову на руки, она зарыдала так громко и безутешно, что Лесино сердце сжалось в твердый комок и подступило к самому горлу, грозя вытолкнуть навстречу Наташкиному горю ответные слезы жалости. Подойдя к девушке, она осторожно погладила ее по затылку, проговорила тихо:

– Ты прости меня, Наташ, я ж не знала про маму… Ты такая веселая всегда была, что и не догадаешься… А что с ней, Наташ?

– Инсульт. Она уже полгода не встает. Ни рукой, ни ногой не шевелит. Я не могу работу терять, Лесь, просто не могу… Что делать-то, а? – резко подняла она к ней зареванное красное лицо. – Помоги мне, Лесь…

– Я? А как?

– Ну, давай ты вместо меня сократишься… Пожалуйста! Иначе я не представляю себе, как жить буду…

– А… Ну да, конечно. Хорошо, Наташ. Ты только не реви, ладно? Давай так и сделаем. Я сейчас в кадры схожу и предложу свою кандидатуру на сокращение. Я понимаю – мама все-таки… Я сейчас, Наташа!

Она быстро выскочила из комнатки, пошла обратным путем – через склад, через двор, мимо охранника, вот и офисный коридор обласкал взгляд евроремонтной красивостью. Живут же люди – и тепло у них, и светло, и диванчики белые в холле, и пальма в углу. А до Наташкиного горя никому дела нет. Вот и дверь с красивой табличкой «Менеджер по персоналу Иванова А. А.».

– Анастасия Александровна, увольняйте меня вместо Ильиной! – торопливо выпалила она в ухоженное лицо женщины, плюхнув на стол бумажки.

– Ты что, Хрусталева, с ума сошла? Врываешься, шумишь… Я работаю, между прочим!

– Да я понимаю. Извините. В общем, мы с ней так решили – я ухожу, а она остается.

– Ты хорошо подумала, Хрусталева? Зачем это тебе надо? Ты же на хорошем счету у руководства, давно работаешь…

– Да я вообще не думала, Анастасия Александровна. Так получилось. Понимаете, у Ильиной мать больна, и…

– И что? Если ты вместо нее уволишься, то мать сразу выздоровеет?

– Нет. Нет, конечно. Не важно. В общем, я уже решила – сокращайте меня…

– Странная ты какая, Хрусталева… Мне-то что, я приказ перепишу, мне по большому счету все равно. Ты же без работы останешься, глупая!

– Ну да. Я глупая. Я знаю. Была бы умная, в таком же красивом кабинете сидела.

– Что ж, ладно… Пиши заявление. Прямо с сегодняшнего дня пиши. Я тебе продиктую, как надо. По закону у тебя два месяца еще есть, но руководство приняло решение компенсировать сокращенным эти два месяца. Деньги в кассе получишь. Дела Ильиной сдашь. И свободна. Потом подождешь в коридоре, я тебе в трудовой книжке запись сделаю…

– А мне компенсацию выдадут из расчета официальной зарплаты? То есть копейки, да?

– Ну конечно… Так будешь писать заявление?

– Буду…

Обратно она плелась уже не так шустро. Можно сказать, обреченно плелась, держа в руке трудовую книжку с заложенной меж страницами тоненькой пачечкой тысячных купюр. Медленно прошла по коридору, мимо охранника, через двор, через склад. Открыла дверь в свой закуток, молча плюхнулась на крутящийся стул перед компьютером.