– Мой друг, я уверен, тоже хотел бы выразить тебе свое уважение, княгиня, – спохватился боярин Годунов. – Позволь представить храброго хана Саин-Булата, царя града Касимова с уездом и сводного брата нашего государя.
– Твой друг, Дмитрий Иванович, сегодня так хотел выразить свое уважение, что едва дырки во мне не проглядел, – чуть скривила губы женщина. – Нешто медом я ныне намазана, храбрый хан, али брови у меня поперек лба выросли?
– Твои брови подобны крыльям чайки, парящей над горным озером, над прохладной голубизной, манящей усталого путника глотком сладкой влаги, – приложил ладонь к груди татарский правитель. – Твои губы подобны спелой вишне, и ни один мед не способен сравниться со сладостью прикосновения к сим волшебным устам. Твой лик изящен и тонок, словно вырезан резцом лучшего византийского мастера из чистейшего мрамора, твои волосы подобны морским волнам, зовущим жертвы к неведомым чудесам, твоя шея бела и высока и способна вызвать зависть у самого прекрасного из лебедей. Разве способен простой смертный оторвать свой взор от столь великой и безупречной красоты? Сей подвиг выше сил человеческих! Воистину велик счастьем тот муж, что способен лицезреть подобное чудо целиком, прикасаться к нему, греть дыханием и желанием своим…
Княгиня опустила взгляд и стремительно промчалась мимо, прочь из горницы. Бояре, жалобно застонав, погнались за хозяйкой.
– Я что-то сказал не так? – растерянно обратился к постельничему Саин-Булат.
– Даже не знаю… – неуверенно ответил Дмитрий. – Обидного, мне так кажется, ничего не прозвучало… Хотя… Не знаю.
– Вот проклятье! – поморщился касимовский царь. – Не понимаю, как это у меня вдруг вырвалось? Нужно было просто помолчать!
– Положим, когда спрашивают, надобно что-то отвечать… Ты и ответил… – Боярин Годунов растерянно почесал в затылке.
– Хотя пустое. – В отчаянии махнул рукой татарский хан. – Что мне с обид или прощений чужой жены?
– Вдовы, – поправил его постельничий. – Княгиня Анастасия Черкасская ужо года три как овдовела. Иначе с чего ей самолично на поклон к государю приезжать? Муж бы обо всем хлопотал. Посему любые знаки внимания от любых мужчин она имеет право принимать с чистой совестью. Даже для траура все положенные сроки она уже выходила.
– Какие знаки внимания?
– Юра, мне больно!
– Ой, друже, прости! – Касимовский царь отдернул руку. Он и сам не заметил, как крепко вцепился пальцами боярину в плечо. – Ты токмо говори, Дима! Ну же! Боярин, у нас в Крыму, да и в Касимове отродясь такого не бывало, чтобы женщина на пиры приходила али по делам с мужами иными беседовала! Я и близко не понимаю, как к делу такому подступиться, что делать в положении сем полагается? Что за знаки? Как передавать, куда указывать?
– Эк тебя проняло, – потер плечо боярин Годунов. – У нас, коли баба по нраву пришлась, так ее в церковь проводить можно али из церкви до дома. Дело сие богоугодное, пристойное, никто и словом не попрекнет. Хотя… Ты же басурманин, тебе в церковь ходу нет. Еще на охоте можно встречаться, беседы вести, помогать в нуждах мелких, на праздники какие позвать… Вот… Вот токмо государю сейчас не до охоты. И вообще люду русскому не до праздников.
– Тогда как?! – чуть не зарычал татарский хан.
– Попробуй подарки послать. И письмо с извинениями. Дескать, обидеть не хотел. Коли подарки вернет, то твое дело сторона. Не интересен. Коли примет, сие есть знак согласия. Значит, и от встречи не откажется. Надобно токмо повод найти.
– Подарок… – Хан Саин-Булат задумчиво облизнулся. – Хорошо! А где она живет?
– К вечеру узнаю, скажу, – пообещал постельничий.
– Век благодарен буду, друже! – Татарский царь снова крепко вцепился в плечо боярина, вынудив того опять поморщиться от боли, и тут же умчался по коридорам.
Найти подарок в богатом торговом Великом Новгороде никакого труда не составило. Первая же ювелирная лавка предоставила такой выбор – глаза разбежались. Куда труднее оказалось дождаться боярина Годунова, принесшего долгожданный адрес постоялого двора, приютившего княгиню.
Вечером касимовский хан, старательно подбирая слова, начертал письмо с извинениями за свою дерзость, и едва взошло солнце, отправил его с нукером, присовокупив к посланию шкатулку с драгоценностями.
Теперь ему оставалось только надеяться и ждать.
Все было неправильно! Неправильно от начала и до конца, с самой первой встречи!
Княгиня Анастасия Черкасская глубоко и шумно втянула носом воздух, выдохнула через рот и вытянула руку, проведя кончиками пальцев по резной крышке маленького ларца, переливающегося перламутровой краской. Она сидела на табурете в светелке у опочивальни, перед большим зеркалом из полированного серебра, поставленным между окнами, а верная Синява, служащая госпоже еще с детских лет, не спеша вычесывала длинные каштановые волосы хозяйки, украшенные слабыми завитками, частым черепаховым гребнем.
Все было неправильно! Все было странно и непривычно.
Анастасия Мстиславская, как и полагается знатной деве, вышла замуж в пятнадцать лет с небольшим, скрепив брачным союзом отношения не самого великого княжеского рода, только-только перебравшегося на Русь из стремительно дичающей Литвы, заполоненной католиками и лютеранами, – и поднимающегося из неизвестности рода князей Черкасских, родственников покойной царицы Марии.
На протяжении многих лет она честно исполняла свой супружеский долг, проводя четыре ночи в неделю – за исключением постных дней и его отъездов на службу – в постели мужа, следя за хозяйством в отсутствие супруга и бдя себя перед слугами, родственниками и прочими людьми. Зачать детей она, правда, не смогла, однако никаких нареканий и попреков не заслужила. Молебны заказывала, с паломничествами к разным святым местам ходила, со знахарками советовалась. Но, увы – не зачала. Не довелось.
Все старания, честность и послушание юной княгини оказались вознаграждены спустя двенадцать лет, когда ее уже достаточно великовозрастный супруг внезапно не вернулся со службы, преставившись где-то в мордовских лесах из-за самых банальных колик в животе. То ли съел что-то неудачно, то ли воды плохой выпил. И княгиня Анастасия стала полновластной хозяйкой полутора сотен деревень, многих лесов, ловов и пашен, сразу трех усадеб, семидесяти холопов и всей княжеской свиты. Разумеется, вместе с пашнями и титулами вдова унаследовала и обязанности – однако Разрядному приказу нет дела до знатности призванных в ополчение воинов, в росписи указывается только их число. Княгиня Черкасская исправно выставляла на службу пятьдесят полностью снаряженных холопов с двумя боярами-сотниками во главе, и потому у казны к ней не имелось никаких претензий. Старательные намеки родственников мужа и родителей о том, что вдове надо бы отречься от мирских утех и уйти скорбеть в монастырь, женщина пропустила мимо ушей и стала жить самовластной хозяйкой, по своему разумению и в полное свое удовольствие – устраивая охоты и пиры, покупая наряды и драгоценности, обустраивая на свой вкус усадьбы и выезды.
Анастасия была красива и знала об этом: ощущала на себе восхищенные мужские взгляды, получала знаки внимания. Однако ближе чем для поцелуя руки или проводов от гульбища до возка после церковной службы она никого из мужчин никогда не подпускала. С одной стороны, воспитанная истинной княгиней, женщина привыкла беречь свою честь, высоко неся звание родовитой дщери из дома Мстиславских, с другой – после многих лет супружества Анастасия знала, что не лишается чего-либо особо интересного, проводя свои ночи в покое и одиночестве.
Взгляд, перехваченный ею перед царскими покоями, приятно потешил самолюбие княгини. Да и сам боярин оказался хорош: могучий зрелый воин, одетый не в шубу, а в короткий кафтан с золотой вышивкой, голубоглазый, коротко стриженный и с непривычно открытым лицом: вместо бороды лопатой он носил узкие усики и короткую бородку, выбритую в одну узкую полоску и с острым клинышком на подбородке. Может статься, и выветрился бы встречный витязь из памяти – да токмо на пиру царском он нежданно аккурат напротив Анастасии оказался и столь жадно пожирал ее глазами, словно ничем иным за богатым столом и не кормили. Княгиня сделала вид, что не замечает этого внимания, но получилось только хуже. Полагаясь на свою безнаказанность, боярин рассматривал Анастасию, словно надеясь спрятать всю целиком в своей памяти, словно познавая, овладевая, – и от этого ощущения чужой власти над своим телом на душе женщины становилось все жарче и жарче. Хотелось поднять голову, ответить взглядом на взгляд, хотелось прикоснуться к этому наглецу, сжать его руки в своих и… Сделать с ним что-нибудь, столь же злое, бесцеремонное и обжигающее. По счастью, воина отвлек царский постельничий, и оба покинули пир за дружеской беседой.
Анастасия облегченно перевела дух, однако жар в груди не спешил униматься, растекаясь теплой сладкой истомой вниз к животу и ногам, по всему телу. А потому, едва государь покинул трапезную, княгиня тоже поднялась, торопясь отправиться восвояси.
На пути к крыльцу женщина увидела болтающих в одной из светелок боярина Годунова и незнакомца, позволила себя представить, а потом, мстя за пережитое унижение, как можно резче мужчину отчитала.
Хан Саин-Булат ответил. И как ответил!
Он не повинился и не попросил прощения, он снова обжег ее взглядом, а своим голосом… Томными речами мужчина словно коснулся ее губ и ушей, обдал дыханием шею, скользнул пальцами по самым сокровенным уголкам ее тела. И тут горячая истома, затаившаяся где-то в уголке Настиной души, внезапно вырвалась и нестерпимой волной хлынула по плоти, перехватывая дыхание, отнимая силы, подгибая колени, бросая в пот и стремясь выдавить сладкий стон, каковой даже в постели с мужем у Анастасии вырывался лишь с очень большой редкостью. И пока не случилось что-нибудь еще – княгиня сорвалась с места и чуть ли не бегом кинулась на непослушных, дрожащих ногах к ожидающим ее слугам.
Все это было неправильно, бесчестно. Незнакомо. Странные мысли, странные чувства. И совершенно беспутные, если не сказать – срамные сны, в которых ее уносил, похищал, захватывал, сжимал в своих объятиях, наполняя сладкими волнениями, некий могучий витязь, подозрительно похожий… Похожий явно не на покойного мужа.
Теперь Анастасия наконец-то проснулась. Очень надеялась, что проснулась – ибо, как оказалось, ее пробуждения ждала шкатулка с драгоценностями и письмо с запоздалыми извинениями от вчерашнего грубияна. Княгиня опять скользнула пальцами по резной крышке ларца, чуть приподняла, глянув на сверкающие самоцветы…
Принять сей подарок означало принять знак внимания, согласиться на некие дружеские отношения. Принимать у себя дома, приглашать на пиры и охоты – и получать такие же встречные приглашения. Означало встречаться, и теперь уже не случайно; встречаться много раз – ощущая на себе хищный голодный взгляд, позволяя мечтать о своем теле, запоминать его, похищать в свои желания; слушать басурманский голос, творящий с ее живой плотью такое, чего не позволял даже муж в супружеской постели…
Ах, как этот безбожный воин говорил о ее глазах, теле, губах! Просто пел, а не говорил!
– Проклятье! – решительно захлопнула ларец княгиня. Чуть отдышалась, справляясь с народившейся от воспоминания слабостью. – Синява, перо и бумагу! И вели Фильке одеться, ныне отправлю с поручением.
За то время, пока княгиня Анастасия Черкасская начертала короткое письмо, юного холопа уже отыскали и направили к госпоже.
– Вот, возьми шкатулку и письмо, – распорядилась женщина. – Беги в царский дворец, скажи, поручение у тебя к царю касимовскому. Отыщешь татарского хана, вернешь ему подарок и вручишь грамоту. Одна нога здесь, другая там. Пошел!
Мальчишка сорвался с места, а княгиня поднялась, прошлась от стены к стене, вернулась к зеркалу, уселась. Прикрикнула на дворовую девку:
– Ну что ты застыла, Синява? Расчесывай!
Храбрый Саин-Булат с самого рассвета бродил по своим покоям из горницы в горницу, из светелки в светелку, затаптывая густые персидские ковры и нервно покусывая ногти. Его слуга, посланный утром на постоялый двор, вернулся через час, сообщив, что княгиня Анастасия еще почивает, но посылка оставлена. И чего теперь оставалось татарскому хану? Только ждать, надеясь на милость небес и благосклонность красивейшей из женщин.
Черкасский холоп явился лишь после полудня, когда жаркое летнее солнце поднялось в самый зенит – и сердце бывалого воина сжалось от вида шкатулки, что находилась в руках посланца.
Саин-Булату вернули его подарок!
– Княгиня Анастасия повелела сию посылку тебе доставить, великий хан, и письмо передать из ее рук, – низко поклонился слуга.
– На столе оставь и ступай, – отмахнулся Саин-Булат и отошел к окну.
На щеках касимовского царя заиграли желваки, взгляд заледенел, на душе стало пусто и холодно, как в самый жестокий зимний карачун на заброшенном поле. За переливчатой слюдяной пластиной кричали дети, фыркали лошади, сияло солнце – но в глазах мужчины стояла темнота. Темнота, в которой медленно таял так и оставшийся недоступным изгиб соболиных бровей и гордо вскинутый подбородок, манящие сладостью малиновые губы и резные аккуратные уши.
"Царская любовь" отзывы
Отзывы читателей о книге "Царская любовь". Читайте комментарии и мнения людей о произведении.
Понравилась книга? Поделитесь впечатлениями - оставьте Ваш отзыв и расскажите о книге "Царская любовь" друзьям в соцсетях.