В этом я не сомневаюсь. Его киоск приобрел в Бостоне бешеную популярность. Три года подряд завоевывая приз за «Лучшую средневосточную кухню» на конкурсе «Бостонский феникс», он привлек к себе клиентов со всего города. И теперь он уже на дружеской ноге с мэром и большинством членов Городского совета, труппой Бостонским балета и множеством местных знаменитостей.
Музей изобразительных искусств находится в трех минутах ходьбы от Фенвея. Заботясь о процветании нашего колледжа, Совет правления построил новое здание, оборудовав там два закусочных заведения. В буфете предлагались легкие фруктовые закуски, сыр и кондитерские изделия.
– Я заказал столик в ресторане, – говорит Питер.
Это заслуживает еще большей благодарности, учитывая, что в кафе тянется длинная очередь. Ресторан находится на втором этаже. При входе висит сегодняшнее меню, где особое внимание уделено форели и устрицам. Последний раз, когда мы ели здесь форель, Питер рассказывал мне, как два года назад бродил летом по Пиренеям, осматривая Катарские твердыни[9] и ночуя в палатках. Он подружился там с одним парнем, и они ловили форель и жарили ее на углях костра.
Я слушала его историю и завидовала… завидовала тому, что он пробовал свежезапеченную форель, завидовала попутчику, который странствовал вместе с Питером по Франции, и огорчалась, что меня там не было. Когда я поведала ему об этом, он обнял меня и сказал:
– Чувства не бывают глупыми. Глупыми могут быть только порождаемые ими поступки.
– Пожалуйста, посадите нас за один из столиков Джона, – попросил Питер встречающую посетителей распорядительницу.
Если смотреть на нее прямо, она кажется совсем лысой оттого, что ее волосы туго стянуты на затылке в пучок. Она усаживает нас за столик рядом со статуей греческой богини, олицетворяющей виноделие. Богиня держит в руках гроздья винограда, и нижняя гроздь нависает прямо над левым ухом Питера.
К нам подходит Джон, которого мы назначили «нашим официантом» (после недавнего шестого посещения этого места).
– Привет, друзья. Рад видеть вас.
– Что хорошенького у вас есть сегодня? – спрашиваю я.
– Устрицы свежие, только что выловленные. Сам пробовал, – говорит Джон.
Последние три раза, когда мы заходили сюда, он высказывал свое мнение обо всем, что мы заказывали. В ожидании заказа Питер вертит в руках вазочку с одинокой гвоздикой. Я кручу бокал с вином. Мы стараемся чем-то занять наши руки, хотя на самом деле нам хочется сплести их вместе. Однако мы хватаемся за эти посторонние стеклянные предметы, ведя себя в общественном месте как вполне приличные прелюбодеи.
Джон приносит заказанные нами блюда. Брокколи с голландским соусом и картофельное пюре с ломтиками ананаса. Все продукты настоящие, не консервированные. При виде еды я испытываю приступ тошноты. Мне едва удается добежать до дамской комнаты. Сполоснув лицо и рот, я чувствую себя лучше.
Питер ждет меня у двери.
– Что случилось? Ты в порядке?
– Меня вырвало. Запах, наверное, не понравился.
Питер просит Джона принести мне чашку мясного бульона. На поверхности плавают кусочки зеленого лука. После нескольких глотков мои руки перестают дрожать. Мы сидим в ресторане почти до трех часов. Питер заказывает колу, надеясь, что переход от соленого к сладкому успокоит мой желудок. Мне уже и правда лучше. Проклятье, не хватало только заразиться гриппом от Дэвида.
При входе в выставочный зал мы берем напрокат магнитофоны. Уверенный голос гида напоминает нам о том, на что стоит обратить внимание. Выставка оправдала мои ожидания. Разглядывая работы Хельги, я вспоминаю, как два года назад я делала доклад в Южной Каролине. Мне надо было чем-то занять свободный час, и я забрела в местный музей на выставку Уиета. Пройдя половину залов, я направилась к выходу. По улицам сновало множество народу, но в музее я оказалась единственным экскурсантом.
Музейный сторож, бодрый старичок лет семидесяти, с короткими седыми бачками, сказал:
– Мадам, вы еще не все посмотрели. Я взглянула на часы.
– Вечно вы, американцы, слишком торопитесь. – Он повел меня обратно в музей. Из-за собственной вежливости я опоздала на лекцию на пять минут. Но меня дождались, поскольку доклад делала именно я.
Время от времени Питер спрашивает, как я себя чувствую. Я говорю ему: «Отлично». Мне все очень нравится, однако я еле передвигаю ноги от усталости.
Около нас останавливается женщина – на вид ей около тридцати – в потрепанных джинсах и футболке с перекинутой через руку длинной норковой шубой. Она напряженно прислушивается к замечаниям прокатного магнитофона. Я замечаю, что Питер смотрит на нее. Меня раздражает ее молодость, и я задумываюсь, перестану ли когда-нибудь ревновать его к более молодым и симпатичным женщинам.
Питер шепчет мне:
– Культурная маскировка, – так он обычно характеризует людей, одевающихся с претензией.
– И какова же маска? – спрашиваю я. Мои губы касаются его уха.
– Презренное богатство. – Значит, он не подумал о ней, как я подумала. Мне сразу полегчало, и я просто молчу в ответ.
За нами идут директор колледжа с женой. Здесь неудобно заводить разговор, и мы обмениваемся поклонами. Между Питером и мной – дружеская дистанция, и я надеюсь, что они не заметили нас раньше.
Пока мы осматривали выставку, начался дождь, придавший мокрым листьям особый запах, отличный от запаха весеннего дождя. Мы как раз подошли к парковке, когда зажглись уличные фонари.
– Тебе надо ехать домой? – спрашивает Питер.
Мне надо, но я не хочу. Грех с Питером лучше, чем безгрешность с Дэвидом. Кроме того, я не в состоянии сейчас вести машину. Мы заезжаем проверить киоск. Мухаммед заверят нас, что все будет в порядке.
Поворачивая ключ в замке, Питер бормочет что-то нечленораздельное. Зайдя в дом, он сразу берет собачий поводок, и тут же звонит телефон.
– Возьми трубку, пожалуйста.
Я обожаю, когда он позволяет мне отвечать на телефонные звонки и забирать его почту. Значит, он не боится, что я нарвусь на какую-нибудь другую его пассию.
Звонит Джуди. Питер с Босси возвращаются, и он начинает готовить чай, а я восседаю на подушке, непринужденно болтая по телефону.
– Ну как, заметила Саша замену Франка Н. Штейна? – спрашиваю я.
– Она заметила, что он похорошел, но сегодня утром она точно узнала, что мы устроили подмену.
– Откуда?
– Даже семилетняя девочка понимает, что самец морской свинки, проживший в одиночестве около года, не может иметь потомство.
– Подожди-ка. – Я прикрыла рукой микрофон. – Ты хоть понимаешь, что вы, умники, купили беременную крысу?
Питер берет трубку, чтобы поддразнить Джуди и поздравляет с ее новым статусом бабушки. Он отказывается приютить у себя одного из отпрысков, но предлагает помочь в выборе кличек.
– Марк заявил в свое оправдание, что антропологи должны разбираться в грызунах лучше, чем художники, – говорит Питер, повесив трубку.
Пока я звоню Дэвиду, Питер уходит за дровами, несмотря на то, что их более чем достаточно в том полированном сундуке, где он держит поленья. Он всегда стремится уйти, когда я разговариваю с моим мужем. Я не знаю, чем это объяснить – отстраненностью, вежливостью или нежеланием признавать мой семейный статус. Всякий раз, задаваясь таким вопросом, я медлю с ответом.
Дэвид говорит:
– Завтра я поеду на работу, и мне, должно быть, придется на этой неделе отправиться в командировку. – Он сообщает мне, что работал за компьютером, но тот постоянно зависал. Его голос звучит раздраженно.
– Где тебя носит? – спрашивает он, но успокаивается, услышав, что я занимаюсь со студентами. – Не задерживайся слишком поздно. Будь внимательнее на дороге. – В трубке слышатся короткие гудки.
Я приезжаю домой к девяти вечера. Завернув на подъездную аллею, вижу, что фасад нашего дома совершенно темный. Я нажимаю на кнопку пульта управления, двери автоматически открываются, и я вхожу в дом, освещенный лунным светом.
Сняв обувь, заглядываю в спальню. Домработница сменила постельное белье и проветрила комнату. Запах болезни выветрился, но в чистой постели никого нет. Сквозь шум воды из душа доносится своеобразная версия «Воспоминаний», которую насвистывает мой муж. Пар понемногу выползает из приоткрытой двери большой ванной комнаты.
Я переодеваюсь в зеленый махровый халат. В спальне стоит шезлонг, и я плюхаюсь в него в ожидании моей очереди. Дэвид выходит. Обернутая вокруг талии банная простыня доходит ему до лодыжек. Вьющееся за ним облако пара придает ему сходство с жутковатым, выплывающим из тумана призраком из фильма ужасов. Капли воды поблескивают на волосах его груди. Он приветствует меня:
– А, ты уже дома. Может, приготовишь мне чашку горячего шоколада? – Он целует меня в голову.
Я говорю, что приготовлю, но после ванны. Проскальзывая в ванную, я обхожу влажные отпечатки на коврике. Чтобы сесть в ванну, надо спуститься на три ступеньки. Обычно я принимаю душ, он находится в отдельной кабинке, но сегодня мне хочется отмокнуть в ванне. В изобилии взбитая мной пена полностью скрывает мое тело, как в рекламном ролике.
Я наслаждаюсь обволакивающим меня теплом и успокаиваюсь. Наконец-то голова моя до прелести пуста. К реальности меня возвращает Дэвид, он трясет меня за плечо, говоря:
– Просыпайся, соня.
Я натягиваю футболку Фенвейского колледжа с надписью «Дыхание весны» и заползаю в замечательно теплую постель, согретую электрической грелкой. Дэвид напоминает мне о горячем шоколаде. Откинув край одеяла, я слезаю с кровати, чтобы приготовить нам по чашке шоколада. Мы пьем его в постели и читаем. Он штудирует «Юридический вестник Новой Англии», а я погружаюсь в последний детектив Линды Барнез.
Поцеловав меня перед сном, он перекатывается на свою половину нашей широченной кровати. Когда мы проводим ночи вместе, мы спим обнявшись. Интересно, спали бы мы обнявшись, если бы проводили вместе каждую ночь, думаю я, засыпая.
Портьеры в спальне приподняты до восьми футов, но потоки утреннего света проникают сквозь всю стеклянную стену, поднимающуюся до деревянного потолка. Дэвид уже ушел. Зажав рот, я едва добегаю до ванной. Вернувшись в кровать и проспав еще пару часов, я просыпаюсь в прекрасном настроении. Температуры у меня нет, и я собираюсь идти на дневные занятия.
Порой у меня мелькает мысль, что именно я должна платить колледжу за то, что он предоставляет мне возможность преподавать. Я отношусь к занятиям как к своеобразному спектаклю. Студенты заряжаются моей энергией и возвращают ее мне для повторного использования.
Однако колледжу следовало бы платить мне в два раза больше за административную работу, которую я ненавижу настолько же сильно, насколько люблю преподавать.
Фенвей по сути своей самый материнский колледж. Так можно сказать, учитывая, что это сугубо женское учебное заведение, однако шовинизм здесь совершенно ни при чем. Руководство и преподаватели в общем и целом стремятся сделать все необходимое, чтобы предоставить способным молодым женщинам все возможности для хорошего старта в жизни. У нас дорогостоящее обучение, но есть также и солидные местные стипендиальные фонды для студентов, у которых нет средств на обучение. Но не только поэтому мне нравится преподавать в нашем колледже. Вопреки последним скандалам в политической и деловой жизни, я чувствую себя творцом, создающим некий микрокосм в земном мире. Или, возможно, вызывающим к жизни особую материальность старого микромира. И поэтому я испытываю чувство гордости от моей успешной работы.
Многие из наших девушек сталкиваются с серьезными трудностями. Как раз сейчас я наблюдаю за двумя студентками, которые находятся на ранних стадиях анорексии.[10] Их оценки становятся все лучше, а сами они все больше худеют. После Дня благодарения я отправлю их к Джуди в оздоровительный центр.
А состояние другой студентки, Мэри О'Брайен, беспокоит меня еще больше, чем возможная анорексия. Я пригласила ее зайти ко мне в кабинет. Она уже второй год посещает мои занятия. Ей дали стипендию на учебу от благотворительной организации Хилла, как одной из девяти детей, первой в семье, поступившей в колледж. Она съехала с круглой отличницы почти до двоечницы. В ее глазах будто погас свет. И это беспокоит меня больше, чем ее плохая успеваемость.
Пряча пышную грудь за учебниками, Мэри входит в мой кабинет. Раньше она ходила с распущенными волосами, а теперь ее рыжая шевелюра стянута резинкой в хвост на затылке. Она выглядит бледной, хотя люди с таким типом кожи всегда кажутся бледными. В прошлом году она ходила с самоуверенным видом, едва не важничая, а сейчас робко сутулится.
– Вы посылали за мной, профессор Адамс? – Она переминается в дверях с ноги на ногу.
Я показываю ей на свободный стул, который с трудом удалось втиснуть в мой кабинетик.
– У тебя резко снизилась успеваемость. Она не смотрит на меня.
"Турецкий горошек" отзывы
Отзывы читателей о книге "Турецкий горошек". Читайте комментарии и мнения людей о произведении.
Понравилась книга? Поделитесь впечатлениями - оставьте Ваш отзыв и расскажите о книге "Турецкий горошек" друзьям в соцсетях.