Удивленные горожане выглядывали из своих домов, показывая пальцами на невиданное до этого шествие. Матери прижимали к себе детей, опасаясь, как бы невероятная процессия не поглотила их подобно разлившейся весной реке. Молодые девицы с ужасом убегали, сраженные невероятным амбре, исходящим от этих голодранцев. Отцы семейств вставали у дверей своих домов, вооружаясь топорами и дубинами. Свеча горела на ветру, близился конец света!

Вдруг на одной из боковых улиц послышался стук копыт и наперерез нищим вылетел отряд замковой охраны. По команде сто прославленных лучников вынули из колчанов по стреле и натянули тетиву. Толпа застыла, ожидая кровавой развязки.

Пятьдесят копейщиков за спинами у лучников готовились сразить смутьянов копьями. Офицер занес над головой меч, намереваясь дать сигнал своим людям, как вдруг в рядах военных послышался ропот, и тут же лучники начали опускать свои луки, а копейщики в ужасе бросать на землю копья и мечи.

– Королева! Это же сама королева! – раздалось сразу же несколько голосов.

Офицер поспешно убрал меч, сделавшийся вдруг преступным, и, спешившись, опустился на колени перед Ее Величеством королевой Франции Изабеллой де Эно. Его примеру последовало полтораста воинов стражи.

Слабо улыбнувшись военным, королева сняла со свечи нагар и, всхлипнув, простерла перед собой руки, умоляя пропустить ее во дворец к мужу.

Ошарашенный офицер тотчас дал своим людям команду расступиться, после чего нищие прошли за королевой ко дворцу, где посреди двора поджидал ее плохо скрывающий негодование Филипп Август.

Признаться, королева Франции Изабелла де Эно давным-давно уже надоела своему августейшему супругу, и не далее как вчера он самым вежливым образом попросил Ее Величество пойти вон, после чего интриганка немедленно удалилась в неизвестном направлении, не взяв с собой ни одного платья. Теперь король ожидал вполне закономерный визит святош или родни Изабеллы, которая была вправе требовать возврата ее приданого. Но Ее Величество поступила умнее. Она взбаламутила самых бедных людей Санлиса, подняв их на свою защиту. Отказав им, король рисковал вызвать невиданное до этого народное возмущение.

Чувствуя унижение и гадливость, Филипп Август глядел на нанесшую ему столь подлый и жестокий удар женщину, проклиная ее на чем свет стоит. Крики в толпе сделались громче, в то время как стража, посланная утихомиривать народ, теперь жалась по углам, точно побитые собаки. Филипп Август чувствовал себя так, словно его только что принародно высекли на площади.

Еще бы – ведь не далее как в полдень, то есть через несколько часов, собранная по его приказу ассамблея прелатов и сеньоров должна была утвердить развод между королем и его супругой. Поводом для такого решения должен был стать свежесфабрикованный факт кровного родства, в котором якобы состояли супруги. На самом деле никакого родства между ними не было, но король не любил пятнадцатилетнюю королеву и, кроме того, устал от ее интриг, так как Изабелла поддерживала коалицию баронов, идущую против воли Филиппа. Активными ее членами были отец и дядя Изабеллы.

Сегодня король убедился в справедливости своего решения устранить коварную и умную интриганку. Но руки его оказались связаны. Поэтому, превозмогая себя, Филипп Август подошел к Изабелле и, взяв ее ладони в свои, одарил заплаканную королеву нежнейшим взглядом любящего и всепрощающего мужа-христианина. Таким взглядам король был обучен с детства, и это должно было наилучшим образом подействовать на толпу.

От Изабеллы не укрылось его притворство. Тем не менее она была счастлива. «Теперь король не посмеет отвергнуть меня! Теперь он полностью принадлежит мне! Я снова королева!» – восторгалась про себя она, не забывая при этом держать маску на лице.

Под радостные возгласы толпы Филипп поцеловал Изабеллу в губы и, накрыв ее плечи мантией, помахал рукой народу, увлекая интриганку во дворец.

Глава 4

О том, как Энгебурга была просватана

Собирая свои платья и драгоценности, юная Энгебурга вдруг вспомнила эту историю и мысленно поздравила себя с тем, что прекрасно помнила не только имя первой и ныне почившей жены Филиппа Августа, но даже не забыла даты произошедшего события – март 1184 года. Тогда ее жениху было всего девятнадцать лет.

Как странно устроена человеческая память! Отец, а позже брат всегда рассказывали ей о том, что творилось в соседних с ними державах, не упуская самые скабрезные детали и подробности, пусть, мол, юная принцесса узнает жизнь такой, какова она есть. Но сколько этих самых историй Энгебурга помнила постольку-поскольку, а тут вдруг… То ли история юной королевы, идущей в одной рубашке со свечой в руках по улицам города, так запала в душу принцессе, то ли уже тогда что-то подсказывало ей, что Филипп Август рано или поздно сделается ее мужем, потому что они предназначены судьбой друг другу.

При этой мысли сердце принцессы забилось, точно пойманная пташка. «А ведь у него есть сын – маленький Людовик[6], который родился в неудачный для всех христиан год, когда Саладин взял Иерусалим, и которому сейчас шесть лет. Трудный возраст. Сумеет ли мальчуган полюбить новую маму или начнет ревновать отца? Придется ли отдавать наследника престола на попечение нянек и наставников, или удастся жить дружной семьей?.. Ведь иноземные послы говорят, что у всех детей, родившихся в 1187 году, во рту не тридцать два, а только двадцать два зуба, а это ведь кому угодно характер испортит».

Все это было крайне важным и волновало Энгебургу, не привыкшую возиться с детьми. К тому же она, Энгебурга, собиралась родить Филиппу Августу множество прекрасных здоровых детей, с нормальным количеством зубов и всего прочего.

Энгебурга подошла к окну и посмотрела вниз на открывающуюся за окном пропасть, в которую она столько раз падала во сне. Страшное это было окно, и сама комната не особенно веселая. Сюда никогда бы не долетела серенада трубадура, не влез по веревочной лестнице ловкий любовник. Так говорила толстая нянька-германка, имея любовный опыт, которым она нет-нет да и хвасталась на кухне в окружении слуг.

Однажды Энгебурга подслушала, что говорят в людской, после чего взяла за благо никогда без особой надобности не приближаться к этим грубым и невоспитанным людям, не понимающим даже того, что она – принцесса. Энгебурга не станет искать встречи с первым встречным красавцем. Потому что ее судьба прописана на Небесах, и Господь в своей милости давным-давно избрал для нее лучшую из возможных долей и лучшего из живущих на земле мужчин. А раз так – какой смысл идти против своей доли? Терять любовь вечную ради сомнительных наслаждений и недолгих радостей?


– Какая же странная эта датская принцесса, – спорили между собой послы, одеваясь на торжественный ужин у короля Канута.

– Вы уверены, благородный Рассиньяк, что она действительно понравится нашему королю? Не делаем ли мы ошибки? – говоря это, барон Хьюго Терси покорно сидел, склонив голову, ожидая, пока слуга правильно уложит его завитые при помощи яичного белка волосы.

– О чем вы говорите, – посол Гастон Рассиньяк придирчиво разглядывал привезенный с собой плащ, который слуга только что извлек из сундука и в котором он надеялся блистнуть перед придворными дамами. – Принцесса хороша, точно ангел. Ее кожа очень нежна и совершенно бела, как ни у одной из девиц благородных семейств Франции. А глаза, матерь божья! Видели ли вы когда-нибудь такие глаза?! Она само совершенство, не похожа ни на одну из наших дам! Ни на одну из королев Франции до нее! Это редкая драгоценность, за обладание которой должны бы биться рыцари. А мы забираем ее без боя, плюс привозим нашему королю несколько сундуков серебра и гарантии помощи Дании в случае войны на море!

– В тот-то и дело, что прекрасная Энгебурга не похожа на французских девушек, она точно статуя Девы Марии в Амьене, к которой и прикоснуться-то страшно.

– Ну и что? – Гастон Рассиньяк надел наконец-то плащ. – Хотите сказать, что вы не согласились бы переспать с девушкой, которая бы выглядела как Дева Мария? Тысячи чертей!

Это был опасный вопрос, и господин Терси невольно покосился на дверь.

– Принцесса – не для меня и не для кого бы то ни было из смертных, кроме своего суженого, – на всякий случай громко и четко произнес он. – Я не хочу даже думать о подобных перспективах, и вам не советую, любезнейший граф. – Он прошелся по комнате и, подойдя вплотную к Гастону Рассиньяку, прошипел ему в самое ухо: – Еще раз допустите подобную мысль, и случись что с принцессой по дороге, я сразу же укажу королю на вас. Знаете, что бывает за приставание к невесте короля Франции?!

– Боже сохрани от таких мыслей! – замахал на него руками господин Рассиньяк, которому разговор вдруг совершенно перестал нравиться. – Мы с вами всего лишь говорили о том, что датская принцесса в точности, как статуя Девы Марии в Амьене. Клянусь богом, когда Энгебурга родит королю первенца, я лично устрою так, что весь двор отправится на моления в Амьен, и тогда народ падет на колени перед королевой, превознося ее красоту и радуясь тому, что король женат на ангеле небесном! Наш народ любит копаться в приметах, а тут и копаться нечего. Скульптура в Амьене всем известна. Королеву назовут благословением Небес, и мы с вами сделаемся самыми известными людьми в королевстве, потому что именно мы привезем Филиппу II это чудо! Впрочем, к чему ждать, я уже выслал к королю гонца, который сообщит, что датский король принял предложение и мы везем невесту. Стало быть, король пожелает лично встречать нас, а где, скажите на милость, ему проще всего встретить нас, если не в Амьене? Даю сто против одного, что Его Величество пожелает избрать для торжественной встречи именно этот город, так что у него будет возможность сравнить статую совершеннейшей из дев и ее живую копию!

– Хорошо, конечно, если бы так. Но только думается мне, что святыня, это святыня, а жена, это жена. На жену не молятся. – Барон Хьюго Терси вздохнул, но уверенный вид и веселое расположение Гастона Рассиньяка быстро рассеяли последние тучки его сомнения.

Послы направились на праздничный пир, устроенный королем Дании по случаю заключения брачного договора и замужества любимой сестры.

Глава 5

В пути

Через пару дней кортеж принцессы двинулся в сторону Франции. Проезжая через родной ей Копенгаген, принцесса лицезрела стоящих по обочинам дороги на коленях горожан, те благословляли юную принцессу и кричали ей в след слова напутствия.

Одетая в серую с серебром тунику, синее сюрко и укутанная по самый нос в меха, Энгебурга без конца болтала со своими придворными дамами. Две из них во время всего пути делили с нею карету. Всего вместе с Энгебургой из Дании уезжали пятьдесят ее любимых фрейлин – по масштабам того времени более чем скромная свита, но зато каждую из этих девушек можно было с честью назвать красой и гордостью королевства Канута VI. Он отпустил их единственно из любви к сестре, желающей украсить французский двор самыми изысканным датскими цветами. Кроме того, Энгебурга не говорила по-французски, а значит, все равно не смогла бы общаться с французскими фрейлинами, которых должен был предоставить в распоряжение будущей королевы король Франции.

Энгебурга погрузилась в мечты о прекрасной Франции, в которой ей теперь следовало жить, о короле, которого она уже любила всем сердцем, и крошечном здоровом младенце, которого она очень скоро подарит любящему мужу и всей Франции.

Идея родить Филиппу Августу прекрасного дофина так понравилась Энгебурге, что она на радостях придумала сыну имя Раймон и уже спустя несколько часов пути могла без умолку рассказывать своим фрейлинам, каким красавчиком явится на свет ее пухленький, точно ангелочек, Раймончик. В предвкушении веселой свадьбы и рождения наследника девушки придумывали, какими бантами украсят колыбельку дофина и какие узоры будет уместнее вышить на его первой рубашечке.

Через несколько дней навстречу веренице неспешно шествующих карет выехал небольшой отряд, во главе которого гарцевал на прекрасном вороном коне изящный молодой человек в голубом плаще со звездами. Он подлетел к карете посла Гастона Рассиньяка и, поклонившись, передал приказ короля ехать через Амьен, где Его Величество будет с нетерпением ожидать свою невесту. Тут же принцессе было доложено через переводчика о королевской воле, и галантный придворный, привезший письмо, проворковал несколько комплиментов относительно редкой красоты и очарования будущей королевы Франции.

Одетые в начищенные до блеска доспехи и дорогую одежду французы всячески пытались заглянуть в карету невесты короля в надежде увидеть Энгебургу первыми.

И увидев, восторженно цокали языками, сообщая друг дружке, что, создавая датскую принцессу, Господь превзошел сам себя – такой прекрасной казалась темноволосая и синеглазая северная нимфа. Любопытство военных дошло до того, что один не в меру любознательный паж чуть было не рухнул с коня, пытаясь заглянуть в крохотное окошечко кареты принцессы. Два рыцаря поссорились из-за того, что один был убежден, что Энгебурга миниатюрна, как кузена короля, а второй стоял на том, что она точно такого же роста, как покойная королева. Конфликт чуть было не перерос в сражение, так как на сторону своих господ встали их слуги и оруженосцы, вооруженные боевыми топорами и короткими мечами. Так что послам Его Королевского Величества не осталось ничего иного, как во избежание ненужного кровопролития попросить королеву выйти из кареты и показаться воинам. В противном случае все они переколошматили бы друг дружку, а кортеж принцессы остался без французской охраны.