Я каким-то сотым чутьем понял, что это не актриса и её роль! Что это вы сама! Вы просите о помощи... Или же вы - и вправду великая и гениальная актриса всех времен народов... Я пошел вто - рой раз... И после стал упорно искать с вами встречи. Чтобы убедить себя, что вы - такая же как все, что это игра, и только, и что я, наверное, просто психопат.

А потом... А потом я встретил вас у нашего подъезда и вы мне так улыбнулись, что я растаял и поклялся себе, что обязательно с вами познакомлюсь и узнаю, наконец, вашу тайну... Великая вы актриса или просто женщина, которой повезло сыграть то, что она чувствует? И тогда мне показалось, что я понял: вы - и то, и другое: вы - неповторимая актриса и вы - великая, не очень счастливая женщина...

И даже когда вам станет девяносто лет, - вы ничего не потеряете для меня. Идолы и идеалы со временем приобретают все больше величия и шарма. Особенно красивые талантливые женщины. Я вас вижу, слышу, могу общаться, могу дотронуться до руки или волос... Какое мне дело, сколько вам становится лет?

Вот что он мог бы сказать ей... Ну а потом?..

Потом он бы соскользнул на пол перед ней, и положил голову ей на колени... И все.

А она пусть бы провела рукой по его лицу... И все, все! Ничего больше.

17. "БОГАТЫЕ ТОЖЕ ПЛАЧУТ".

Было два часа ночи.

В роскошной квартире крупных издателей, владельцев недвижимости, счетов в банках и т.д. - господ Божко никто не спал.

Наталья Ашотовна рыдала и каждую минуту прислушивалась к лифту и стукам дверей, - не вернулся ли - откуда??! - сын. Папа Божко бодрствовал, потому что не спала и плакала жена.

Хотя сам он был склонен думать, что их сынуля, вполне уже развитый мужчина, валяется сейчас у какой-нибудь хорошенькой шлюшки и забыл думать о том, что нужно позвонить домой.

Папа относился к Максу довольно равнодушно, - слишком красивый. Мужик должен быть чуть лучше черта, остальное - в другом,

Про себя папа Божко так и считал и был совершенно собой доволен.

Мамаша Наталья тряслась над дитем как над снесенным золотым яйцом. И все чего-то устраивала, сотворяла, подсматривала, подслушивала...

И ещё нашла себе "подружку" - бабу Пашу, которая теперь ни обеды не готовит, не стирает, не моет пол, а носится по всем квартирам, где проживают её кумушки, и собирает сплетни об Улите, этой знаменитой актрисульке, красивой ещё бабе вполне.

А Наталья как сказилась: решила, что Макс влюблен в эту стареющую даму и проводит дни и ночи у нее.

Но папа Божко не верил: на кой, скажите, ляд, молодому парню, который может, - со своими всеми-то данными! - выбрать себе любую, хотя бы и принцессу! - зариться на немолодую мадам? Ну, пусть даже ничего еще. Это бредни его сумасшедшей жены и маразматички тети Паши.

Баба Паша сидела тут же, как особо приближенная, и подавала Наталье то воды, то валерианки, а то и керосинчику добавляла в пылающий и без того огонь, - типа: да он от её не отходить! Да он все глаза проглядел на эту старую .....

Тут баба Паша будучи женщиной простой называла все своими именами, чем повергала Наталью уже в полный транс.

А вдруг Максик придет сегодня и скажет что женится на этой... как ее... - Улите. Имя-то какое идиотское!

И тут же следовал вопль: воды, тазепам!

И баба Паша трюхала за снадобьем.

Она была при деле и ей это очень даже нравилось.

Наконец, атмосфера достигла температуры горящей лавы.

- Что ты сидишь? - Закричала вдруг не своим голосом Наталья,

- и это называется отец! Ну сделай же хоть что-то! Позвони куда-нибудь! На неё можно найти управу! Она - Член Союза кино или как там... Она играет в театре, там есть её адрес! Да спустись вниз, к консьержке, и спроси - она наверняка знает, куда уехала

- Наталья не выбирала выражений. - эта шлюха! Адрес!

Александр Павлович Божко ушел. Но недалеко.

Он спустился на этаж, присел на подоконник, где его не было видно из их квартиры и закурил. А закурив в тишине, он как-то сразу почувствовал себя мужчиной и человеком. И окончательно понял, что искать Макса незачем, что сам он придет, когда захочет, и надо им всем успокаиваться и ложиться спать-почивать.

Вот только эта бабка воду баламутит, дура!

Затушил сигарету в стоящую здесь всегда баночку, - хотелось иногда покурить в тишине, на лестнице, по старой ещё молодежной привычке...

Как вдруг перед ним возник сын.

Волосы его разметались от ветра, - видно, ехал без шлема, пахло от него "техникой" и чем-то ещё неуловимым - нежным и тягучим.

Духами, чем же еще, подумал папа и похвалил себя за сообразительность.

Но строгость нужна и он сурово спросил.

- Ты где был?

- А в чем дело? - Не ответил сын.

- Мать море слез пролила, а ты даже не позвонил.

- А что я всегда звоню?

- Нет, конечно, - сдался папа Божко, - но, видишь, тут такая ситуация... Баба Паша и её подружки...

- Меня не интересует баба Паша с её подружками, - сообщил надменно сын и повернул к своей двери.

- Нет, ты подожди минуту, - крикнул папа Божко, разозлясь на такое невнимание к его словам. - баба Паша сообщила маме, что ты клеишься к этой актрисе и что...

- А вот уж это мое дело к кому клеится, - нагло заявил сын и, открыв ключом дверь, бросил из-за плеча, - спокойной ночи, па.

Ничего толком не узнав от мужа о разговоре, Наталья промаялась всю ночь без сна. Картины, представляющиеся ей, заставляли её дрожать от ужаса и гнева вместе. То ей казалось, что сын приводит к ним в дом "эту старуху" и говорит: знакомьтесь, это моя жена. То виделся ей какой-то маленький уродливый старичок, который называл её бабушка, то вдруг прямо на глазах в старичка превращался её юный красавчик, блистающий Макс, Максимилиан...

И все время слышался где-то за спиной зловещий хохот.

Она знала: хохотали над ней. Над тем, как она оберегала своего ребенка от плохих детей, как она хотела стать богатой, лезла вон из кожи, - тоже для него: чтобы ему было вольно и прекрасно и он смог бы уехать из этой ужасной страны куда-нибудь в тихую Австралию, подальше, подальше отсюда!.. Он стал бы там королем!

Но ничего этого не будет. Мальчика отняла старая баба. Околдовала она его, что ли? Наверное. Или он сошел с ума, заболел?.. И как лечить? Тинатин?.. - ерунда! Слишком глупа, чтобы что-нибудь придумать неординарное, да и подружки, конечно, такие же... И деньги зря ухлопаны.

Бедный её мальчик! Околдованный! Это же ясно! Ведь в кино-то она вся в гриме! И снимается через сетку. Наталье рассказывали, как снимают этих стареющих "див". Может, и дома у неё какие-нибудь приспособления?

А он ещё дитя и не понимает ничего... Но он же видит её, видит! Или... уже глаза застило?

Под самый рассвет Наталья с трудом, но заставила себя немного успокоиться. Хватит! Надо действовать!

Вон, уже и баба Паша ничего не говорит, только головой качает.

И, когда Наталья садится утром в машину, соседки липнут к окнам.

Рады, сволочи, что "богатеи" тоже поимели свою тугу.

Наталья Ашотовна оделась, причесалась и намакияжилась, как на малый прием. Она хотела выглядеть и деловой, и все-таки с какими-то женскими прибамбасиками...

Белые как мел щеки - подрумянила, а красные как у рака глаза прикрыла очками с притемненными стеклами.

Туфли на высоком каблуке. Зонт на локте, - мадам готова на свидание... с сыном.

Она могла бы совершенно честно поклясться, что ни одно свидание в юности её так не волновало и внутренне не сотрясало. Она НЕ ЗНАЛА, что услышит от своего сына.

И безумно боялась. Всего.

Последнее время Макс как-то совсем не заговаривал о деньгах, будто они ему не были нужны... И Наталья с новым ужасом поняла, что он где-то работает! Чтобы содержать!?.

- О-о, - застонала она и решительно стукнула в дверь.

Промчались легкие шажки ( а вдруг "она" там? И сразу же загорелись щеки, заходила ходуном вся издерганная нервная система Натальи - никакой тазепам тут не помощник!) и дверь открылась.

На пороге стоял Максик.

А её глаза сами собой устремились не на сына, - она даже не ответила на его улыбку, - а в комнату, на постель, уже прибранную и прикрытую пледом. От сердца отлегло, - "ТОЙ" нет! И Макс не из тех, кто будет прятать любовницу!

Познакомит. Как один раз и было.

Макс заметил её нервный взгляд и, усмехнувшись, сказал, - мамочка, кроме меня, здесь никого нет.

Наталья еле-еле сдержала внезапно подступившие слезы и жалобно прошептала, - мальчик мой...

И больше ничего не смогла сказать.

Макс буквально втащил её в комнату - спортивно-холодноватого стиля, ничего лишнего, и спросил: хочешь кофе?

Да, вот что надо было ей в эту минуту - чашку горячего сладкого кофе, чтобы как-то согреться внутри и смочь хоть что-то толковое из себя выдавить.

Она попробовала точно так же легко и весело, как и он, ответить, - не отказалась бы!

Скоро они сидели за столиком и Наталья вдруг увидела на стуле небрежно брошенный бронежилет. Видимо, когда она стучала в дверь, он собрался его надевать.

Сердце и печень поменялись местами и она скорее хлебнула кофе, - он оказался очень горячим, к счастью, - наверное, это и спасло её от глубокого обморока или скоропостижной смерти.

Бронежилет!

Она знает, что это такое! Но никогда не видела его у Макса! Откуда? И - ЗАЧЕМ?

Но с Максом надо держать ухо востро, не так спросишь, - ничего не услышишь. Как видно и получилось вчера вечером у папаши.

- А эта штука тебе куда? - Спросила спокойно (ей так казалось!) Наталья.

- Да так, - ответил беспечно Макс и рассмеялся, - подарила одна дурочка...

Все. Весь ответ. Что ещё можно после этого спрашивать?

- Ты что-то сегодня совсем рано, - попыталась продлить разговор Наталья.

- Разве? - Удивился Макс, - я вполне выспался. Мам, ты что-то хотела? Тебе помочь в чем-то?

Вот он - хороший сын и добрый мальчик!

Но как и чем он ЕЙ поможет! Себе бы помог.

- Нет, просто папа немного обижен на тебя. Он хотел вечером поболтать с тобой, а ты как-то довольно грубо ему ответил... - Лепетала Наталья, понимая, что лепечет.

И прыгнула в ледяную прорубь. Но - в другую.

- Знаешь, папа, как всегда, не сказал тебе главного: ты принят (хотя документы ещё не пришли, но это неважно!) в Парижскую Эколь Финансик и, наверное, недели через две тебе уже надо будет лететь туда. Правда, здорово?

И она жалко покривилась, что должно было означать счастливую улыбку.

Макс внимательно осмотрел, - именно осмотрел - её лицо, изучил, и спросил, - спасаете? Ну, давайте. Только я никуда не поеду. И буду жить и работать здесь. Пока. Уж этот год - точно, не хочу вводить вас в заблуждение. А работаю я, чтобы вы уже все знали, - в автосервисе и неплохо зарабатываю.

Наталью прорвало.

- Макс, ты поедешь учиться в Париж! Как можно отказываться? С твоими данными! С нашими возможностями! Многие дети хотели бы этого, но не могут! А мы всю свою жизнь отдали тебе, старались для тебя и что теперь?.. Занюханый автосервис? Ты, что, сошел с ума? Ты не имеешь права не ехать! Подумай, из-за кого ты не едешь? Ты не едешь из-за...

- Мама! Дальше ни слова! Или мы с тобой поссоримся очень серьезно! крикнул он и уже спокойнее произнес, - Я не поеду, а вот по какой причине тебя не должно касаться. И давай, мамочка, прекратим эту сцену. Я вас не заставлял богатеть, вы сами это сделали. Для меня? Спасибо. Я постараюсь отдать вам все долги. Только пожалуйста без обид, - видя, что у неё набухают веки.

- когда вы устанете или вам надоест работать. И не надо меня ни от чего и ни от кого спасать. И слушать сплетни. Я ничего не буду тебе объяснять, потому что ты не поймешь. Прости. Но ничего дурного я не делаю.

Он замолчал, явно ожидая, когда она уйдет.

Она встала, согбенная как старуха, и пошла к двери.

Там она обернулась и со слезами и пафосом сказала: спасибо, сын. Если ты хотел убить меня, то ты это сделал.

Он улыбнулся.

- Н-у, мамочка, зачем такие жестокости! Потом, потом, ты скажешь мне все, что хочешь, ладно? И я, клянусь, выслушаю все, а теперь - спешу. Пока.

Он чмокнул её в голову и нежно выпроводил за дверь.

* * *

Она еле доковыляла до машины - последнее время слабость одолевала Наталью Ашотовну, и она стала ездить с шофером, славным, веселым малым, который иногда даже отвлекал её от безумных, тяжких мыслей.

Плюхнулась на заднее сиденье, чего никогда не делала. Надо было привести себя хотя бы в некоторый порядок.

Достала мешочек с косметикой и вдруг отшвырнула его на и завелась.

Она плакала и плакала, не стесняясь чужого парня, понимая лишь одно, сына она потеряла. Им всецело владеет ТА.

Ощутила, что они остановились, но это был какой-то переулок, а вовсе не издательский парадный подъезд.