Дженнифер Блейк

Украденные ночи

1.

Сильный порыв ветра захлопнул за Амалией Пескье-Деклуе входную дверь, прервав однообразную дробь дождя, барабанившего по полу лоджии. На минуту молодая женщина задержалась на плетеном коврике у порога, стряхивая с насквозь промокшего капюшона плаща воду и отирая полусапожки от грязи. Капли дождя серебристо-голубым бисером переливались в мягких завитках ее каштановых волос, бусинками свисали с темных ресниц и бровей, сверкающими мушками прильнули к розовым лепесткам щек. В холле, у выхода на галерею, светлело массивное зеркало в старинной чиппендейловской[1] раме, оно занимало весь проем над столом с мраморной крышкой, но Амалия на себя даже не взглянула. Небрежно смахнув остатки дождя, она повернулась к двери в гостиную свекрови, расположенную слева от холла: оттуда доносились приглушенные голоса.

Конечно, я отказываюсь от этого предложения, дорогая тетя Софи. — В голосе мужчины слышалось плохо скрываемое возмущение. — Я не знаю, как такое могло прийти вам в голову, но еще более странным кажется то, что вы посылаете за мной и просите об этом!

— Ты обижен, cheir[2], и это делает тебе честь, но… отнесись к моей просьбе спокойно, без эмоций. Я уверена, ты поймешь…

Неожиданное появление Амалии заставило мадам Софию Деклуе замолчать. Щеки ее немолодого уже лица покрылись вдруг красными пятнами. Мадам бросила многозначительный взгляд на своего визави, который сидел в мягком кресле у отделанного мрамором камина. Гость встал и изящно поклонился Амалии, спрятав сверкнувший любопытством взгляд темно-синих глаз под густыми ресницами.

На какое-то мгновение в элегантной гостиной с кремовыми стенами и занавесями цвета шампанского, зеркалами в роскошных золоченых рамах и мебелью из розового дерева, расставленной по периметру обюссонского ковра, воцарилось неловкое молчание.

Желание сообщить нечто важное угасло, как только Амалия приметила смятение на лицах свекрови и ее гостя.

— Прошу прощения, Мами, — произнесла она глубоким грудным голосом. — Я надеялась… я думала встретить здесь Жюльена.

— Ничего страшного, ma cheir[3]. — Хозяйка приветливой улыбкой попыталась скрыть замешательство. — Надеюсь, ты помнишь Роберта, кузена твоего мужа и моего племянника?

Мне кажется, нас знакомили на свадьбе, — сказала Амалия, делая шаг навстречу Роберту и протягивая руку для приветствия.

— Ну, конечно же, вы знакомы! — радостно заулыбалась мадам Деклуе, хотя некоторая неловкость еще сохранялась. — Именно Роберт стоял рядом с Жюльеном.

Амалия смутно помнила и тот день три месяца назад, и высокую фигуру молодого человека, стоявшего сбоку от Жюльена. Фата мешала рассмотреть лица всех родственников и гостей, тем более что многих из них она видела впервые. Потом она не раз слышала о Роберте Фарнуме. По правде сказать, Амалия и со своим женихом была едва знакома.

— Как же, конечно, помню, — вежливо улыбнулась Амалия.

Роберт бережно обхватил сильными, привычными к работе пальцами протянутую молодой женщиной руку, и сероватый луч пасмурного утра, пробившийся сквозь занавеси, утонул в волнах темных волос склоненной в учтивом поклоне головы, а потом оттенил на мгновение глубину его темно-синих глаз.

Молодая женщина выдержала этот пристальный взгляд. Она чувствовала, как пальцы слегка покалывает от тепла, пульсирующего в его ладони, и как учащенно забилось вдруг ее сердце. Доселе ей не приходилось ощущать рядом столь сокрушительного мужского начала — сила, воля, целеустремленность буквально исходили от этого человека. Ничего подобного она не испытывала ни с Жюльеном, ни даже с Этьеном, ее первым женихом. Возможно, поэтому Амалия смутилась и как-то сразу притихла: не было сил поднять глаза, ответить любезностью на любезность, не было сил дышать. Никогда еще она не чувствовала себя такой слабой и беззащитной.

— Роберт только что вернулся с Севера, он ездил за машинами для своего сахарного завода, — пришла ей на помощь мадам Деклуе.

Голос свекрови вывел Амалию из минутного оцепенения, она поспешно отдернула руку, хватаясь за предложенную тему, как утопающий хватается за соломинку:

— Жюльен говорил мне об этом. Полагаю, ваши дела завершились успешно, мистер Фарнум.

Мягкая снисходительная улыбка скользнула по губам гостя, высветив вокруг рта чуть наметившиеся линии — результат былых наслаждений, но не изменила выражения глаз.

— Зовите меня просто Роберт. А что касается удачи, то она действительно сопутствовала мне.

Сказано это были слишком непринужденно, чтобы показаться бахвальством, и Амалия поняла, что этот человек умеет добиваться успеха. Ее быстрый взгляд из-под опущенных ресниц успел уловить многое. Лицо и открытая шея Роберта были темными, но не оливковыми, как у французских креолов, которых она знала с детства, а с оттенком бронзы — свидетельство того, что большую часть времени молодой человек проводит под субтропическим солнцем Южной Луизианы. Густые темные брови, глубокие опушенные темными ресницами глаза, прямой классический нос, резко очерченные, словно высеченные из гранита, губы, сильный, волевой подбородок указывали на решительный и мужественный характер. Под пиджаком — белая сорочка из льняного полотна с распахнутым воротом, которая заткнута в бриджи из мягкой оленьей кожи. Высокие сапоги слегка забрызганы грязью, но сияют благодаря паре великолепных серебряных шпор. Сходство Роберта с Жюльеном было очевидным: фигура, цвет лица, рост, ширина плеч. Развила их только манера держаться.

— Тогда и меня зовите Амалией, кузен Роберт, — ответила она, изобразив невероятным усилием воли улыбку и придав его имени французское звучание с ударением на последнем слоге.

— Твой плащ, ma chere, — забеспокоилась мадам Деклуе, — с него каплет вода на ковер. Где ты была в такой ливень?

— О, Мами! — повернулась она слишком поспешно и, как могло показаться, с некоторым облегчением к свекрови, назвав ее домашним именем, придуманным Жюльеном в детстве, именем, которое та предпочитала всем остальным. — Именно об этом я и собиралась рассказать вам. Я вернулась с залива. Сэр Бент утверждает, что вода прибывает и выйдет из берегов еще до вечера. Если не соорудить дамбу из мешков с песком, она может затопить нижние этажи. Он взял несколько человек с плантации, но этого мало, нужны еще люди, а месье Дай куда-то уехал.

Мами нахмурилась.

— Неблагодарный! Вечно его нет под рукой, когда нужен.

Ирландец Патрик Дай числился надсмотрщиком на плантации «Дивная роща». Его высокомерие и самомнение не шли ни в какое сравнение с прилежанием и ответственностью, на которые могли рассчитывать его хозяева. Амалии он не понравился с первого дня пребывания в доме Деклуе, и, как ни пыталась она побороть это чувство, ничего не получалось. Однако в сложившейся ситуации он был именно тем человеком, который умел организовать работу и работников.

— Возможно, он отправился в город? — предположила мадам Деклуе. — Если кого-нибудь послать за ним, то он, возможно, успеет вернуться к сроку.

— А может, и не успеет, — заметила Амалия.

— Что же нам делать? — в голосе мадам чувствовалась растерянность. Тот факт, что Амалия пришла за советом и помощью к свекрови, а не к мужу, показался бы странным только непосвященному. Жюльена никогда не интересовали заботы плантации, и к перспективе появления грязи в доме он отнесся бы с присущим ему безразличием: дом для того и построен на девятифутовых сваях, чтобы в случае наводнения вода не могла добраться до верхних этажей. Первый этаж использовали под склады, жилье для прислуги, буфетную и столовую (единственное неудобство в экстремальной ситуации). Об остальном семейство Деклуе, располагавшееся на втором этаже, могло не беспокоиться. Их апартаментам серьезные повреждения не угрожали. Что касается Жюльена, он наверняка проигнорировал бы и возможный кавардак в доме, и усилия по наведению порядка: он до таких мелочей не опускался.

Мами сокрушенно покачала головой, и тогда в разговор неожиданно вступил Роберт.

— Вы можете во всем положиться на меня, — сказал он твердо.

— На вас?! — Амалия повернулась, чтобы лучше рассмотреть его.

— А как же твой собственный дом, Роберт? — спросила мадам Деклусе обеспокоенно.

— Мои «Ивы» расположены, если вы помните, на возвышенности, — сказал Роберт Фарнум, не обращая внимания на удивленный взгляд Амалии. — Я, конечно, поговорю с сэром Бентом, но сомневаюсь, чтобы вода поднялась так высоко. Прежде такого никогда не было.

— Мы будем тебе очень признательны, — обрадовалась мадам Деклуе. — Но так ли ты уверен, mon cher?

— Уверен, тетя, — сказал Роберт, направляясь к выходу.

— Подождите! Я провожу вас к сэру Бенту, — предложила Амалия.

Роберт помедлил минуту, держась за ручку приоткрытой двери, но потом решительно сказал:

— Не стоит. Я знаю дорогу.

— Да-да, — поддержала племянника Мами. — А тебе, детка, — посмотрела она на Амалию, — следует пойти и сменить мокрое платье.

В голосе свекрови причудливо соединились забота, просьба и приказ.

Поморщившись, Амалия откинула полу плаща и, повинуясь какому-то внутреннему беспокойству, посмотрела на молодого мужчину, продолжавшего стоять в проеме дверей. Пристальный взгляд его темно-синих глаз, казалось, охватывал все ее тело — от макушки до носков полусапожек, выглядывавших из-под подола обвисших юбок. Мокрая, прилипшая к телу одежда только помогала ему, подчеркивая все достоинства женской фигуры. Амалии показалось, что Роберт не ожидал, что она обнаружит его бесцеремонное любопытство, и от этого смутилась еще больше, покраснев до корней волос. Готовая возмутиться, она почему-то промолчала, только беспокойная дрожь пробежала по всему телу, проникая в каждую клеточку, задевая каждый нерв.

— Тетушка Софи права… по крайней мере, на этот раз, — сказал Роберт, бросив на мадам Деклуе жесткий многозначительный взгляд, и быстро вышел из гостиной с таким выражением на лице, будто гора с плеч свалилась.

Пройдя к себе в спальню, Амалия призвала звонком служанку и отдала ей мокрый плащ. Отжимая края плаща в большой кувшин, девушка издала удивленное восклицание, но тут же смолкла, остановленная упреждающим кивком Амалии на широкие створчатые двери в спальню мужа. Открываясь, они превращали две комнаты в одну, но сейчас, как, впрочем, и всегда, двери были плотно сдвинуты. Жюльен редко поднимался раньше одиннадцати, а порой оставался в постели и до полудня.

Девушка вмиг посерьезнела. Хозяин «Дивной рощи» мог оглядывать томным и безразличным взором работы на плантации, мог равнодушно принимать ласки и заботу всех в доме, начиная от матери и кончая старым сэром Бентом, но дерзости и непослушания не терпел.

Амалия позволила служанке раздеть себя и обернуть в мягкий белый фланелевый капот, украшенный лентами и кружевом. Потом с улыбкой отправила девушку унести намокшую одежду и без посторонней помощи решила заняться волосами. Распустив волосы, которые пенящимся водопадом разлетелись по спине, и держа в руке черепаховый гребень, Амалия подошла к окну. Дождь беспрестанно и бесшумна лил уже которую неделю подряд, не давая весне сменить поднадоевшую зиму. Иногда Амалии казалось, что он льет не переставая со дня ее свадьбы.

Роберт Фарнум. Каких-либо воспоминаний о нем в день свадьбы у Амалии не осталось. Тогда ее вниманием полностью владел только один человек — ее будущий муж. Как она волновалась в тот день, как нервничала! Все произошло слишком уж стремительно. Письмо мадам Деклуе с предложением поженить детей тетя Тон-Тон получила в ноябре, а в конце января следующего года, в последний скоромный вторник перед Великим постом, они уже поженились. Спешка объяснялась тем, что справлять свадьбу во время поста невозможно, а откладывать на послепасхальную неделю нерезонно — большинство жителей Нового Орлеана уезжают в это время года на отдых за город.

Амалия жила тогда в доме своей двоюродной тетки мадам Антуанетты Пескье в местечке Фелисианас. О замужестве она в свои двадцать четыре года уже не мечтала, смирившись с тем, что останется старой девой.

Правда, в семнадцать лет Амалия была помолвлена с Этьеном Бодье, сыном близкого друга ее отца, приятным и обходительным молодым человеком, который души в ней не чаял. Она его тоже боготворила. Но человек предполагает, а господь располагает.

Несчастья посыпались разом, как из рога изобилия. Все началось с «золотой лихорадки», которая охватила Америку. Отец Амалии не устоял перед искушением быстро разбогатеть и тоже отправился добывать свое золото в Калифорнию. Приходившие от него письма поначалу напоминали главы увлекательной повести, они завораживали, вселяли надежду. Неожиданно письма прекратились, а еще через полгода какой-то доктор в затрапезном сюртуке занес им узелок с отцовскими пожитками и записку. Нацарапанная отцом наспех на клочке бумаги, она, к сожалению, не пролила света на истинные обстоятельства его гибели. Известно, что беда не приходит одна. Следующий удар не заставил себя ждать. Деньги, на которые отец пытался организовать свое предприятие, были взяты в местном банке под залог их дома и земли. Не успел закончиться семейный траур, как пришло время платить по закладной. Матери Амалии не оставалось ничего другого, как собрать скарб и переехать к мадам Тон-Тон, единственной близкой родственнице.