Гринвичский дворец

Зима 1546–1547 годов

Я думаю о королеве Екатерине, праздновавшей Рождество с половиной двора в Гринвиче, пока король в Лондоне ухаживал за Анной Болейн, которой было велено вести себя так, словно ничего не случилось. На этот раз Генриха задержала в Лондоне другая страсть: к убийству.

До меня доходят слухи о том, что Уайтхолл закрыт для всех, кроме членов Тайного совета, и что король со своими помощниками снова и снова просматривает собранные свидетельства против Говардов, отца и сына. Говорят, что Генрих отдается этому чтению с истовостью и прилежанием. Он читает неосторожные письма Генри Говарда, словно в них содержится подтверждение всех предъявленных ему обвинений, и ставит под сомнение любое слово, намекающее на его невиновность. Король не спешит в своем труде, а исполняет его очень тщательно, даже педантично. Злость придает ему сил, и он окунается в расследование с головой, словно уже решил, что этот юноша, молодой и глупый красавец, должен умереть, поплатившись за свои бездумные слова.

В начале января Генри Говард выбирается из окна своей темницы, намереваясь бежать от правосудия короля. Его ловят как раз в тот момент, когда он собирается нырнуть в сточную канаву, впадающую в реку с ледяной водой. Этот поступок типичен для Генри, он всегда был по-мальчишески бессмысленно отважен. Это должно было напомнить всем о его импульсивной натуре, о недалекости, храбрости – и о том, что он, скорее всего, невиновен. Но вместо того, чтобы посмеяться над ним и отпустить, они посылают за кузнецом и дальше содержат его в кандалах.

Однако самым худшим в этом деле, куда более страшным, становится признание его отца. В отчаянной попытке спасти свою траченную временем шкуру, старый герцог пишет в Тайный совет письмо, в котором признает свою вину во всем, в чем его обвиняли. Он признается в использовании герба, который принадлежал ему по праву рождения и использовался домом Говардов уже несколько поколений. Смешно, но он даже признается в том, что в тайне ото всех обменивался письмами с папой римским и выполнял все, что там было сказано. Он готов согласиться со всем, лишь бы его пощадили. Он признает свою вину так, как до него не признавал никто другой, и предлагает свое состояние и все свои земли на откуп, только чтобы ему сохранили жизнь.

Он включает в свою сделку о выкупе и собственного сына, наряду с честью, имением и состоянием, словно его наследник – всего лишь разменная монета в большой игре. Старый герцог отправляет собственного сына на смерть, охотно расплачиваясь его жизнью, чтобы сохранить свою.

Его слова подписывают молодому Говарду смертный приговор, и в тот же вечер король подписывает постановление о начале судебного процесса над юношей. Король заявляет, что во всем этом виноват старый Томас Говард и чтобы никто не смел пытаться его разжалобить.

* * *

Мы все знаем заранее, каким будет приговор суда. Отец давал против собственного сына показания и называл его виновным; что может сказать против этого юный Генри Говард?

Однако у него находится что сказать. Он встает на суде и начинает защищать себя. Он спорит с присяжными весь день, и вечером они посылают за свечами, в золотистом свете которых юный дворянин почти светится перед судьями, друзьями и теми, кто пришел посмотреть на суд. Возможно, тогда они могли отклонить обвинительное заключение, потому что Генрих был красив, весел и настойчив, однако в суде появился Уильям Пэджет с тайным сообщением от короля и доставил его присяжным как раз в тот момент, когда те советовались о приговоре. Когда же те вышли для объявления своего решения, оказалось, что все они нашли его виновным, в редкостном единстве голосов. Ибо кто из них решился бы оспорить мнение короля? Все, как один, признали Говарда виновным.

* * *

В середине ясного холодного января от Тайного совета прибыл гонец с известием о том, что Генри Говард обезглавлен на холме возле Тауэра. Его отец все еще находится в тюрьме, ожидая вынесения своего приговора. Мы выслушиваем известия в полном молчании. Решимость короля положить конец сжиганию на кострах за ересь и стремление к реформации Церкви не означает, что он стал милостивее в других аспектах. Никто не воспринимал Генри Говарда всерьез, считая его всего лишь глупым мальчишкой, поэтом, который был излишне волен со своими словами, за что и поплатился головой.

Принцесса Елизавета берет мою руку холодными пальцами.

– Я слышала страшные известия о кузене Говарде, – говорит она, вопросительно глядя на меня карими глазами. – Говорят, он собирался свергнуть вас и заменить вас другой женщиной. Я слышала, что он хотел возвести на трон свою сестру.

– Не надо было ему замышлять этого, – отвечаю я. – Мы с твоим отцом венчаны пред лицом Господа. И никто не должен пытаться разлучить нас.

Принцесса задумывается. Ей довелось достаточно услышать о собственной матери, чтобы понимать, что Анна Болейн именно так и поступила по отношению к первой королеве Генриха, а ее родственники планировали повторить то же самое по отношению к шестой.

– Вы считаете правильным, что он заплатил за это жизнью? – спрашивает она.

Даже перед Елизаветой и молча стоящей возле нее малышкой Джейн Грей я не рискую произнести что-либо, отличающееся от мнения короля. Я целовала свой кнут. Я потеряла собственный голос. Теперь я послушная жена.

– Что решит ваш отец, король, то и будет правильно, – говорю я.

– Если вы стали женой, значит ли это, что вы утратили способность мыслить самостоятельно? – спрашивает эта вдумчивая девочка.

– Не утратила, – осторожно отвечаю я. – Только говорить стоит не обо всем. Если женщина мудра, она будет соглашаться с мужем, потому что муж имеет над тобою власть. Придется найти способ мыслить самостоятельно и жить так, как считаешь правильным, но не всегда об этом рассказывать.

– Тогда мне просто не стоит выходить замуж, – говорит Елизавета без тени улыбки. – Если быть женой означает отказаться от своего мнения, мне лучше не выходить замуж.

Я касаюсь ее щеки и пытаюсь пошутить над тем, как тринадцатилетняя девочка отрекается от замужества.

– Возможно, в чем-то ты и права. Но мир меняется. Кто знает, может, к тому времени, как ты достигнешь возраста замужества, он будет готов прислушиваться к мнению женщины, и ей не придется строго жить по правилам, которые диктуют свадебные клятвы. Возможно, настанет время, когда женщине будет позволено любить и думать.


Дворец Хэмптон-корт

Зима 1547 года

Посланник прибывает во дворец на баркасе по темной полуночной реке, торопя гребцов выжать все что можно против усиливающегося отлива. Путешествие было долгим и холодным; стражи принимают у него сочащийся влагой плащ у дверей моих покоев и распахивают перед ним двери. Одна из моих фрейлин, разбуженная стуком дверей, бежит ко мне со словами о том, что прибыло важное сообщение от Тайного совета, и не соблаговолю ли я принять его сейчас.

Меня тут же охватывает страх, потому что при дворе все быстро учатся бояться неожиданного стука в дверь. Я тут же начинаю размышлять, кто из дорогих мне людей мог оказаться в опасности и какова вероятность того, что они пришли за мной. Я набрасываю на себя самый теплый зимний халат и выхожу в приемную, где уже ожидает один из слуг Сеймуров, переминаясь с одной мокрой ноги на другую и стряхивая на пол дождевые капли. Нэн выходит следом за мной, а остальные фрейлины выглядывают из дверного проема, и в свете факелов их лица кажутся белыми. Кто-то осеняет себя крестным знамением, и я вижу, как Нэн сжимает челюсти, опасаясь плохих известий.

Гонец встает перед мной на одно колено и снимает шляпу.

– Ваше Величество… – начинает он.

Что-то в его неподвижной бледности и в том, как он делает вдохи, словно готовясь произнести отрепетированную речь, а также поздний час и неотложность известия уже дают мне понять, что я сейчас услышу. Я смотрю поверх его плеча, чтобы понять, стоят ли за ним лейб-гвардейцы, чтобы арестовать меня, и думаю, не стоит ли сейчас его баркас возле причала с погашенными огнями. Я пытаюсь найти в себе силы наконец принять то, чего я так давно боялась. Возможно, они все-таки пришли за мной.

– Ваше Величество, к моему великому прискорбию, я должен сообщить вам, что Его Величество король умер.

* * *

Итак, я свободна. Я свободна и жива! Вступая в этот брак почти четыре года назад, я и не мечтала о том, что этот день наступит. Когда я увидела ордер на свой арест в руках доктора, я не думала, что проживу и неделю, – но я выжила. Я пережила короля, который бросил двух жен, оставил одну умирать в родильной горячке и убил двух оставшихся. Я выжила, заплатив за это предательством своей любви, веры и друга. Я чувствую себя как человек, живущий в городе, в котором только что окончилась жесточайшая многолетняя осада. Вот он выходит на улицу и с удивлением осматривает проломленные городские стены и разбитые ворота, разрушенные рынок и церковь, понимая, что он все-таки выжил, в то время как другие погибли. Опасность прошла мимо меня. Я спасла себя, но стала свидетельницей разрушения того, что было мне очень дорого.

Я сижу у окна своей спальни и жду наступления утра. Позади меня в камине потрескивает огонь, но я не пускаю слуг, чтобы те подбрасывали поленьев, или несли горячую воду, или помогали мне одеться. Я хочу побыть одна остаток ночи и подумать о том, как в Уайтхолле псы, как он их называл, терзают королевство, разрывая его на части, чтобы каждому из семейств досталась надлежащая часть. Они найдут завещание короля или то, что назовут его завещанием. По крайней мере, им придется договариваться о том, на чем смогут согласиться они все, и самые большие почести должны перепасть тем, кто первым оказался у остывающего тела, словно оно и было главным призом в гонке.

Принц Эдвард однозначно останется наследником, только вот что-то подсказывает мне, что в этом завещании я не буду объявлена регентом. В важном деле наставления принца Эдварда на путь истинный до того момента, как тому исполнится восемнадцать, обязательно должен будет участвовать Тайный совет. Эдвард Сеймур был слишком быстр и решителен, и мне было его не переиграть. Он назвал себя лордом-гофмейстером Англии, который стоит выше Тайного совета, и вместе с пятнадцатью другими представителями дворянства получает право управлять им. Стефана Гардинера нет среди этих пятнадцати, как нет и меня. Томас слишком поздно явился на дележку, и ему придется выжимать из брата все, что он сможет добыть. Но ему придется поторопиться. Двор, как свора легавых, уже вовсю рвет павшего кабана на клочья. Уже сейчас обнародовано восемьдесят удивительных по своей наглости заявлений о том, что обещал придворным король.

Отец оставил дочерям хорошее приданое и некоторое состояние мне. Но он исключил меня из Тайного совета, с тем чтобы я не участвовала в руководстве Эдвардом. Это был его последний жест, призванный заставить меня замолчать.

Несмотря на то что Генрих умер моим мужем, он завещал похоронить себя рядом с Джейн Сеймур в часовне Святого Георгия в Виндзоре, и он оставил целое состояние на то, чтобы монахи служили по нему поминальные службы, а целых два священника позаботились о том, чтобы он был избавлен от чистилища, в существование которого не верил. Когда мне об этом рассказывают, мне приходится изо всех сил сжать руками деревянные подлокотники кресла, чтобы не расхохотаться. Рассказывают, что перед смертью король исповедался. Он послал за Томасом Кранмером, и архиепископ соборовал его, так что король умер верным сыном католической церкви. Судя по всему, он сказал Кранмеру, что ему почти не в чем было каяться, потому что все, что он делал, было сделано к лучшему. Я улыбаюсь мысли о том, что он умирал, не боясь надвигающейся темноты, как всегда уверенный в правильности своих суждений – и на всякий случай омытый елеем. Но разве он не положил всю свою жизнь на то, чтобы спасти свое королевство от этих ритуалов? О чем же он тогда думал в конце?

Я потеряла мужа и освободилась от тюремщика. Я буду оплакивать человека, который по-своему меня любил, и праздновать избавление от мужчины, который чуть меня не убил. Когда я вступала в этот брак, я знала, что он закончится только смертью одного из нас. Были времена, когда я думала, что он точно меня убьет и я никак не смогу этого избежать. Бывало и так, что мне казалось, что его страстное желание всегда оставлять за собой последнее слово подтолкнет его к тому, чтобы заткнуть мне рот навсегда, но мне удалось пережить его угрозы и его издевательства. Этот брак стоил мне потерянного счастья, любви и гордости. Самой страшной ценой, которую мне пришлось заплатить за сохранение своей жизни, была мучительная смерть Анны Эскью, когда я ее предала и позволила ей пройти через все это. Но и это я тоже пережила и за это сумею простить.

Я намерена издать свои переводы Нового Завета и закончить свою новую книгу. В ней я опишу свои убеждения безо всякого страха и подпишу их своим именем. Никогда больше я не стану печататься, трусливо скрывая имя автора, не признаваясь в их принадлежности. Я буду говорить то, что у меня на сердце, и ни один мужчина больше не сможет меня остановить.