Дверь в ординаторскую распахивается с громким стуком. Глеб вздрагивает и отнимает руки от лица, поворачиваясь в сторону двери. На пороге — постовая сестра, Оля.

— Глеб Николаевич! — распахнутые глаза и задыхающийся голос.

— Кто? — Глеб уже на ногах. Особо тяжелых больных у него нет, но за столько лет он всегда готов к худшему.

— Несчастье, Глеб Николаевич, — Олины губы дрожат и кривятся, — с отцом вашим…

* * *

Глеб смотрит на лицо отца сквозь выпуклое стекло барокамеры. К тому времени, когда давление наконец-то поднимается, и камера открыта, отец уже пятнадцать минут как мертв. Это потом, уже после вскрытия, он узнает, что причиной остановки сердца стал оторвавшийся тромб. И вопросы «Почему?», «Зачем?» и «Кто виноват?» станут абсолютно ненужными. А сейчас он смотрит в мертвое лицо отца, и в голове бьется только одна мысль: «Как я скажу об этом матери?».

Глава 8. Похороны вождя

Вождь — он и есть вождь. Что тут непонятного.

Совсем не так хотела Юля познакомиться с родителями Глеба. Впрочем, из родителей у него теперь осталась только мать. Глядя на невысокую, с заплаканными глазами и растерянной улыбкой женщину, Юля испытывала смешанные чувства. Бесконечная жалость. Желание помочь. Несмотря ни на что — удивление тем фактом, что эта миниатюрная женщина — мать такого богатыря. А еще… досада. Потому что Юля видела: Валентина Ивановна была совершенна подавлена. Растеряна. Ни на что неспособна. И вся тяжесть организации такого нисколько не радостного события как похороны собственного отца легла на Глеба. При взгляде на серого от горя, переживаний и грустных, но обременительных хлопот Глеба у Юли сердце рвалось на части. Он был серым не в переносном — в прямом смысле. Осунувшийся. С темными кругами под потухшими глазами. Казалось, серыми стали даже упрямые «рыжики». Знать бы, как ему помочь… Он совершенно замкнулся в себе. На все ее вопросы и предложения помощи ответ был один: «Спасибо, Юль. Все нормально. Я справлюсь».

— Вы, Юленька, располагайтесь, где удобно. У нас так… не прибрано.

— Не беспокойтесь, Валентина Ивановна. Я все понимаю, — у Юли было стойкое ощущение, что через пару минут мать Глеба забудет, как она зовут и кто она такая. Обижаться не стоило. Такое потрясение.

Их разговор прерывает звонок в дверь. Юля отходит к окну. Наверняка пришли какие-то родственники. По Юлиному мнению, толку от них не было, только еще больше хлопот и без того совершенно подавленному и разбитому Глебу.

— Оксаночка!

Валентина Ивановна бросается на грудь вошедшей в комнату молодой женщине. Рыдает, всхлипывает. Слышится что-то невнятное. То, что обычно говорят в таких случаях. Горе-то какое… Так неожиданно… Еще жить да жить…

— Оксаночка! Коля так по тебя скучал. Вспоминал тебя часто, — Валентина Ивановна понемногу успокаивается. — Мы так расстроились, когда вы с Глебом разошлись. Все ждали, надеялись. Вдруг сойдетесь…

Юля замирает. Так вот кто эта Оксана. Они еще о чем-то говорят, а Юля незаметно выскальзывает из комнаты. Проходит на кухню. Там все чисто и прибрано. В раковине стоит пара кружек и тарелка — видимо, осталось после завтрака. Глеб в последние дни ночевал у матери. Не думая, что делает, Юля подходит к раковине и начинает нарочито медленно и тщательно мыть посуду. Лишь бы не слышать их голосов.

— Юлечка, ну что вы! Зачем? Не надо, — на кухню заходит Валентина Ивановна.

— Да все в порядке. Мне не трудно.

— Хотите чаю?

— Нет, спасибо. Я поеду домой. Вам отдохнуть надо. А где Глеб?

— Он в своей комнате. С Оксаной.

«Он развелся с ней четыре года назад. Он не принадлежит ей. Он — мой» — уговаривает себя Юля, но помогает плохо. Он — не ее. Он…

Запутавшись в своих мыслях, она открывает дверь в комнату.

Оксана сидит на диване. Она ничего, симпатичная. Немного полновата, но лицо приятное, открытое. А Глеб…

Глеб стоит на коленях рядом с диваном. Уткнувшись лицом в Оксанины колени. Она гладит его по волосам. Плечи его содрогаются. Глеб… плачет.

От увиденного у Юли перехватывает дух.

— Простите, — бормочет сдавленно. Поворачивается резко, чтобы уйти. Убежать. Исчезнуть. Не видеть. Но все-таки недостаточно быстро. Глеб реагирует быстрее. Поднимает голову. Поворачивается к двери. И Юля видит. Опухшее заплаканное лицо.

— Извините, — заикаясь, повторяет она. — Глеб, я пойду. До свидания.

— Подожди, — тыльной стороной руки оттирает слезы со щек. — Я провожу.

Тяжело поднимается с колен. Куда делась его легкость и непринужденность в движениях?

Они подходят к входной двери. Глеб помогает Юле надеть плащ, избегая смотреть в глаза.

— Ну, пока, — робко говорит она.

— Я провожу тебя до машины. — упрямо отвечает ей он.

Так же молча спускаются вниз.

— Завтра приедешь?

— Конечно. Во сколько?

— Панихида в два. Приезжай к половине.

— Хорошо. До завтра.

— До завтра. И… — он наконец-то смотрит ей в глаза. Упрямый, вызывающий и одновременно очень несчастный взгляд. Юля видит, как играют желваки на его лице, — это не то, что ты подумала.

Юля кивает. Садится в машину.

* * *

Все события этого дня нанизываются друг на друга, как серые пыльные бусины.

Панихида. Молодой и совершенно равнодушный батюшка. Теснота небольшой церквушки. Удушливый запах ладана.

Унылое бесприютное кладбище. Хмурится даже солнечный яркий апрель. Юля стоит в стороне, глядя на обнявшихся у гроба Глеба с матерью. Там же рядом и Оксана. Черт с ней! Юле хочется только одного — понять, как ей помочь Глебу. Хотя бы как-нибудь облегчить тяжесть, прижимающие к земле эти широченные, раньше — гордо расправленные плечи.

Поминальный обед. Юля вроде бы рядом, но не с ним… Глеба постоянно дергают. Родственники, знакомые, какие-то чужие люди. Потом он вообще куда-то уходит… Юля задумчиво оглядывает зал кафе. Обычный банкет. Легкий шум. Кто-то уже подгулял. Скорбный шепот сменился нормальными голосами.

К Валентине Ивановне подходит какой-то человек. Пытается что-то у нее выяснить, потом оглядывает зал. Видимо, пытается найти Глеба. Юля перехватывает его взгляд и вопросительно кивает. Подходит.

— Простите, но вы… родственница… покойного? Из семьи?

Неопределенно кивает головой.

— А в чем дело?

— Ну… уже обед заканчивается… Надо бы расплатиться. Остаток внести.

— Сколько?

Вот не напрасно она уже несколько дней носит в портмоне крупную сумму наличными. Предполагала, что может понадобиться. Хотя Глеб категорически отказывался от предложений помочь материально.

Отсчитывает необходимую сумму. Смотрит в глаза сотрудника кафе.

— Расходник оформите. Тогда отдам.

Тот утвердительно кивает. Утвердительно и удивленно.

Глеб возвращается как раз в тот момент, когда сотрудник кафе уходит с деньгами, а Юля прячет расходный ордер в сумку.

— Это что такое? — хмурится.

— Я остаток за поминальный обед заплатила.

— Зачем? Я сам. Я справлюсь, — он злится.

— Ну, что в этом такого…. Мне не трудно.

— Я все сделаю сам! Понятно? Сам! Сколько я тебе должен? — у него уже нет сил, чтобы ругаться. Говорит негромко. Но очень резко и зло.

— Расходный ордер у меня. Потом… сочтемся, — Юля тоже может быть упрямой.

Глеб отворачивается. Почему он не может напиться!? Чтобы заглушить эту ноющую боль… Чтобы заполнить это разрывающую грудь холодящую пустоту внутри. Чтобы забыть, что выхода нет из замкнутого круга. Он его и раньше-то не видел. А сейчас… Сейчас и подавно. Круг замкнулся. Хотелось запрокинуть голову и по-волчьи взвыть. Но у него нет права на слабость. Пока рядом Юля. Вот она бы справилась. Пока у него есть куча дел и обязательств. Перед матерью. Перед родственниками. Перед покойным отцом.

Но потом… потом… Когда он будет один. Потом он будет баюкать свое горе. Свои разрушенные надежды. Свою погибшую мечту. А сейчас… сейчас он должен быть сильным. Стиснуть зубы и терпеть.

Глава 9. Рагнерек

Рагнарёк(нем. Ragnarцk) в германо-скандинавской мифологии — гибель богов (судьба богов) и всего мира, следующая за последней битвой между богами и хтоническими чудовищами.

Он наконец-то один. У себя дома. Вчера было девять дней со смерти отца. Очередной поминальный обед. Очередной выворачивающий душу день. Очередная ссора с Юлькой из-за денег.

Он бы справился. Он бы смог. И в то же время ненавидел себя. За свою слабость. За то, как тяжело ему пришлось хоронить отца. Тяжело морально. Финансово. Организационно. Не хотел, чтобы Юля видела его таким. Слабым. Разбитым. Растерянным. Он хотел быть для нее сильным. Надежным. Способным защитить, решить проблемы. Это ее нужно любить. О ней заботиться. Ее оберегать.

А вместо этого… Ему самому хотелось свернуться в клубок, забиться в темный угол и… Плакать? Нет. Слезы закончились где-то внутри. Одного раза хватило, когда Юлька видела, как он… Напиться? Тоже нет. Будет только хуже.

Просто ждать. Потому что он уже не мог ничего сделать. Невозможно исправить или починить то, что и без того было до невозможности хрупким. У них с Юлькой и так было немного шансов. А после того, как он вел себя как последняя скотина, их не осталось совсем. Нет ни малейшей мысли по поводу того, как это можно исправить. Да и что теперь можно было сделать… Осталось уповать только на время. Может быть, оно поможет заглушить эту боль. Как врач он знал, что боль не может длиться бесконечно. Когда-нибудь она утихнет. А ему остается…. Стиснуть зубы и терпеть. Свернуться, забиться в темный угол…

Звонок в дверь.

Не открывать. Никого видеть не хочет. А потом по сознанию полоснула мысль: «А вдруг это Юля?». Он не мог от нее прятаться. И, несмотря ни на что, хотел ее видеть.

Открыл дверь. На пороге — Оксана.

— Привет.

— Привет.

Глеб удивлен. Они не разговаривали со дня похорон отца. Молча смотрит на нее.

— Смотри, что у меня есть, — Оксана достает из сумочки бутылку коньяку. — Давай помянем твоего отца… по-семейному.

* * *

За окном дождь. Нет, даже не так. За окном — ливень. Надвигается первая майская гроза. По оконному стеклу бегут потоки воды. По Юлиным щекам — слезы. Она оплакивает. Отца Глеба. Его горе. Их вконец испортившиеся отношения. Свою безответную любовь.

Заместитель директора банка плачет, закрывшись в своем кабинете. Некрасиво шмыгает носом. С ресниц капает тушь. А в голове — одни только «Почему?».

Почему он так отдалился от нее? Почему не позволял помочь? Почему орал и злился, когда она все-таки, против его воли, оказывала посильную помощь? Почему он плакал, уткнувшись в колени своей бывшей жене, а ей не позволял даже малейшей попытки пожалеть себя?

Полутемный кабинет освещается вспышкой молнии. На Юлиных щеках блестят дорожки слез. Через пару секунд слышится близкий и оглушающе громкий раскат грома. Следом — еще одна гроздь молний озаряет кабинет. А Юлино сознание озаряет неожиданная мысль.

Глеб боится показать перед ней свою слабость. Перед Оксаной — не боится быть слабым. А с ней… потому что… Потому что хочет, чтобы она знала его только с самой лучшей стороны. Потому что… Может быть, потому что… он любит ее? Эта мысль обжигает.

Она была нужна ему. Вместо того чтобы обижаться на него, надо было не обращать внимания на его рычание и отказы. Показать, что он может на нее рассчитывать. Что она любит его, несмотря ни на что. Да просто надо было сказать, что она его любит! Наплевав на гордость. Потому что ему было все эти дни в сто раз хуже, чем ей! И она должна была помогать, утешать и поддерживать его. Черт подери, это на ее коленях он должен был плакать! И это совершенно не стыдно. После всего того, что ему пришлось пережить.

Юля резко встает, походит к зеркалу. Противно. Стыдно. Рыдать и жалеть себя, в то время как любимому человеку в разы хуже и тяжелее, чем ей. Оттирает пальцами размазавшуюся тушь. Потом подходит к столу, нажимает кнопку интеркома.

— Маша, я уезжаю. Отмени совещание.

* * *

Почему она решила не звонить в дверь, а открыть отданным ей несколько дней назад запасным ключом, Юля не очень четко понимала. Думала, что он, возможно, спит, после вчерашних поминок и связанных с ними хлопот. Хотела посидеть тихонько рядом и посмотреть на любимое лицо.

Стараясь не шуметь, открыла дверь. Заглянула в комнату. И не поверила своим глазам.

Опять они. Снова на диване. На этот раз Глеб не плачет. Ему… не до слез. Рубашка наполовину расстегнута. Под рубашкой, на его груди, прямо… под сердцем… Оксанина рука. И они целуются.