И тихую песню он пел,

И месяц, и звезды, и тучи толпой

Внимали той песне святой.

Он пел о блаженстве безгрешных духов

Под кущами райских садов,

О Боге великом он пел, и хвала

Его непритворна была.

Он душу младую в объятиях нес

Для мира печали и слез,

И звук его песни в душе молодой

Остался — без слов, но живой.

С тех пор, неизвестным желаньем полна,

Страдала, томилась она,

И звуков небес заменить не могли

Ей скучные песни земли.

Сашенька и Екатерина первые преклонялись перед талантом Мишеля и пророчили ему, что он станет выше всех его современников. С тех пор Екатерина много думала о нем и его грядущей славе. А он продолжал осыпать ее стихами и поводов к их написанию находил множество. Вот почудилось ему, что Екатерине по нраву лесть, а правды она не любит, — и он написал:

Зови надежду — сновиденьем,

Неправду — истиной зови,

Не верь хвалам и увереньям.

Лишь верь одной моей любви!

Такой любви нельзя не верить,

Мой взор не скроет ничего,

С тобою грех мне лицемерить,

Ты слишком ангел для того!

Рассказала ли Сашенька кузену о том, как за Екатериной ухаживал кавалергард Александр Пестель, — тотчас явились новые стихи с новыми упреками:

Взгляни, как мой спокоен взор,

Хотя звезда души моей

Померкнула с давнишних пор,

А с ней и думы лучших дней.

Чем ты украсишь жизнь мою,

Когда ты обратила в прах

Мои надежды в сем краю —

А может быть, и в небесах?!

У Екатерины были необыкновенные, роскошные черные волосы. Как-то раз она побилась об заклад с добродушным старым князем Лобановым, что у нее нет ни единого фальшивого волоска в прическе. Закладом был пуд конфет. И вот после ужина знакомые барышни растрепали и расплели Екатерине прическу, однако не обнаружили ни накладок, ни подкладок, ни шиньонов. Чудные волосы покрыли ее с головы до ног, точно черный плащ, и Мишель злобно проворчал:

— Какое кокетство!

Право, в каждом ее движении, поступке, каждом слове он видел только злонамеренность, во всем искал обиду. Даже ее красота казалась ему оскорбительным искушением, и это он тоже выразил в стихах, полных упреков. Правда, на другой день молил о прошении… разумеется, тоже в рифмованных строках. Каждая мелочь становилась творческим поводом, и, что греха таить, это льстило Екатерине.

В тот год в Москве свирепствовала холера, и Сушковы вознамерились уехать в Петербург. Каждый день Екатерине приносили новые и новые стихи Лермонтова, полные беспрестанных упреков в измене, предательстве, холодности, рассчитанном кокетстве. И в конце концов она поняла, что Лермонтову враз хочется попасть в трагические герои и в погубители сердец, вот он и выдумал себе жестокую страсть.

Когда Екатерина уже села в карету и дверцы захлопнулись, провожавшая подругу Сашенька бросила ей в окно вместе с цветами и конфетами исписанный клочок бумаги — это были прощальные стихи Лермонтова:

Итак, прощай! Впервые этот звук

Тревожит так жестоко грудь мою.

Прощай! Шесть букв приносят столько мук,

Уносят все, что я теперь люблю!

Я встречу взор ее прекрасных глаз,

И может быть… как знать… в последний раз!

Сказать по правде, Екатерина простилась с Мишелем не без облегчения. Однако с его стихами распроститься ей не удалось. Сашенька прислала ей в подарок альбом, в который все московские подруги и друзья Екатерины написали добрые пожелания. Не обошлось и тут без Мишеля:

Я не люблю тебя! страстей

И мук промчался прежний сон,

Но образ твой в душе моей

Все жив, хотя бессилен он.

Другим предавшися мечтам,

Я все забыть его не мог.

Так храм оставленный — все храм,

Кумир поверженный — все Бог!

Стихи ей показались прелестны, и стало даже немножко жаль, что им предшествуют холодные слова: «Я не люблю тебя!»

Ну что ж, не любит — и не надо, подумала Екатерина. И… на время позабыла Мишеля, потому что на ее пути появилось множество новых кавалеров, один из которых влюбился в нее так откровенно и принялся ухаживать так настойчиво, что стало ясно: намерения у него очень серьезные.

Это был конногвардеец Николай Головин. Вообще-то он не слишком нравился Екатерине, однако на какое-то время она искренне поверила, что это ее суженый: ведь именно он приснился ей на Святки, в ту ночь, когда девушки гадают о суженом-ряженом. Екатерина поверила, что Головин — ее судьба.

Настойчивость и страстность молодого человека поразили ее. Тетка о нем и слышать не хотела и принялась притеснять племянницу еще сильнее. Спасение от домашнего гнета Екатерина видела в том, чтобы бежать с Головиным, который на этом настаивал, и венчаться тайно. Дело было почти улажено, однако в самый день побега Екатерина поняла, что может совершить роковой, ошибочный шаг, и написала Головину записку:

«Забудьте меня, разлюбите меня, но только не презирайте и не считайте кокеткою. У меня недостает духу бежать и сделать огласку. Может быть, со временем вы бы меня попрекнули этим поступком, и тогда мы оба были бы несчастны, и навсегда несчастны. Будьте, будьте счастливы, а для себя я надеюсь, что мне недолго осталось жить!»

За этим романтическим многословием скрывалась главная причина нежелания мадемуазель Сушковой сделаться мадам Головиной: она не любила своего поклонника.

Точно так же Екатерина не любила и другого посватавшегося к ней человека — князя Друцкого-Соколинского. Между прочим, спустя полгода после ее отказа он умер от чахотки, и Екатерина долго упрекала себя, винила себя в его смерти… И все же брак без любви, только по выгоде, оставался для нее немыслим. Одна из ее кузин выходила за богатого жениха, любя совсем другого человека: такой возможности Екатерина тоже не понимала, о чем и не преминула записать в своем дневнике.

И вот как-то раз в доме Сушковых появился молодой человек по имени Алексей Лопухин. Это был кузен Сашеньки Верещагиной, родственник и приятель Лермонтова. Екатерина встретила его как друга, они мигом разговорились так, словно знакомы были всю жизнь, и с этого дня Алексей под всякими предлогами стал бывать в доме. Причем он прекрасно понимал, что тетка сживет племянницу со свету, если заподозрит очередное ухаживание, а потому держался в ее присутствии очень сдержанно и едва разговаривал с Екатериной. Однако наедине с ней не мог скрыть любви, а Екатерина… ее это не радовало. Она ждала той минуты, когда сама сможет наконец полюбить! В те дни в ее тетради появились такие записи:

«О, как бы я любила! — говорила я себе. — Но кого же любить? Любовь и самоотвержение вышли из моды, точно так же, как древние монеты и древние дорогие вещи; никому их почти не нужно; где же и я для моего сокровища найду знатока-антиквария? — подожду».

Лопухин между тем следовал за нею как тень. И это наконец было замечено тетушкой Марьей Васильевной, которая поняла, что приятный гость, оказывается, ухаживает за неприятной племянницей. Насмешкам и пересудам не стало конца, и Лопухин попал в ту же опалу, что и Головин. Его это, впрочем, не остудило: он каждое утро проходил мимо окна, у которого сидела Екатерина, норовя перемолвиться с нею хоть словом, а если кто-то еще был в тот момент в ее комнате, то хотя бы приветливо раскланяться. Порою они виделись у Сашеньки Верещагиной, которая тоже переехала в Петербург, и любовь Лопухина становилась все более очевидной.

Ну а Екатерина?

Сашенька уверяла, что они с Лопухиным влюблены друг в друга, только она, Екатерина, сама еще этого не понимает.

— Сашенька, по-моему, любить и влюбиться — две разные вещи, — отвечала та подруге. — Влюбляешься на время и в хорошенькое лицо, отлюбуешься им, а потом и забудешь. А любить… любить можно только раз в жизни, но любить беспредельно, бесконечно, с самозабвением, не рассчитывая на взаимность, не давая себе отчета, почему и зачем любишь. Вот как я понимаю любовь, вот как я хочу любить.

Лопухин в этот миг вошел в комнату и слышал последние слова. С тех пор он так и норовил заговорить с Екатериной о любви — не о своей, а о любви вообще. И намекал, что хотел бы жениться, но… не рано ли ему? Поскольку Лопухин был младше Екатерины на два года, она с уверенностью отвечала, что да, рано.

Между тем Сашенька порою напоминала подруге о Лермонтове и приносила его новые стихи, каждое из которых казалось ей лучше прежних. И лучше не только чисто поэтическим мастерством, но и мудростью, которая, казалось ей, свойственна Мишелю, несмотря на его еще очень молодые годы. Было среди них и это:


Еврейская мелодия.

Я видал иногда, как ночная звезда

В зеркальном заливе блестит,

Как трепещет в струях — и серебряный прах

От нее рассыпаясь бежит.

Но поймать ты не льстись и ловить берегись —

Обманчивы луч и волна,

Мрак тени твоей только ляжет на ней —

Отойдет и заблещет она!

Светлой радости так бесконечен призрак

Нас манит под холодною мглой,

Ты к нему — он шутя убежит от тебя,

Ты обманут — он вновь пред тобой!

Лопухин все чаще заговаривал с Екатериной о своих чувствах; возник откуда ни возьмись отвергнутый Головин; приехал из Персии Александр Хвостов. Екатерина заболела, и Александр часто навещал ее, читал ей вслух, подавал лекарства, и Екатерина чувствовала, что он ей большой друг. Потом его отправили в Америку. Перед отъездом он поклялся Екатерине в вечной преданности, и она ему поверила больше, чем другим. И затем, когда она разочаровывалась, или ошибалась, или подмечала пустую похвальбу в своих поклонниках, то мысленно говорила себе: «Хвостов не поступил бы так!»

Между тем у Лопухина умер отец; Алексей получил громадное наследство и уехал в деревню. И вот спустя некоторое время Сашенька Верещагина начала намекать Екатерине, что он скоро приедет и станет просить ее руки, но хочет знать, любит ли она его.

Екатерина впервые поглядела на Алексея как на возможного жениха и решила, что, пожалуй, могла бы его полюбить. Такое решение было уже половиной дела, и Екатерина оказалась на полпути к любви. Тогда она написала Сашеньке, что готова принять предложение Алексея.

Таким образом, она стала считать себя помолвленной с ним.

Именно в это время на каком-то балу она вновь встретилась с Лермонтовым.

После их разлуки прошло уже четыре года, но Мишель не очень изменился — возмужал немного, но не вырос и не похорошел и был почти все такой же неловкий и неуклюжий. Однако глаза его смотрели с большей уверенностью, и невозможно было не смутиться, когда он устремлял на Екатерину неподвижный взгляд.

Он заговорил о Лопухине, начал намекать на его любовь к Екатерине, чем смутил ее. Потом развеселил, начал читать стихи и намекать уже на свои чувства, вовсе не остывшие… Затем он стал всеми правдами и неправдами проникать в дом Сушковых, напрашивался на вечеринки и непрерывно танцевал с Екатериной, читал стихи, веселил ее и заставлял сердиться, гадал по руке…

Мишель серьезно и внимательно рассматривал линии и черты на ладони Екатерины, но молчал.

— Ну что же? — не выдержала она.

— Эта рука обещает много счастья тому, кто будет ею обладать и целовать ее, и потому я первый воспользуюсь, — последовал ответ.

С этими словами Мишель поцеловал ладонь.

Екатерина выдернула руку, сконфузилась, раскраснелась и убежала в другую комнату.

Что это был за поцелуй! Чудилось, если Екатерина проживет еще хоть сто лет, она будет вспоминать его… И потом еще долго-долго ее волновало воспоминание о прикосновении жарких губ Мишеля. А уж в ту минуту с ней истинно сделался мгновенный, непостижимый переворот — сердце забилось, кровь так и вскипела, она вдруг почувствовала трепет тела и ликованье души. Через мгновение ей стало стыдно, словно сей мимолетный поцелуй был изменой Лопухину. Мишель не должен был целовать ее руку так!

Она думала об этом весь вечер, держалась серьезно, задумчиво, рассеянно… однако она была непомерно счастлива.

Сердце болело от этого счастья, всю ночь Екатерина не спала, целовала свою собственную ладонь, сжимала ее… И на другой день едва не со слезами принуждена была умываться: она боялась смыть след поцелуя. Но нет, он остался в памяти и волновал ее по-прежнему.

На другой день они как бы случайно встретились на балу у адмирала Шишкова, где Екатерина очень любила бывать. Однако Лермонтов сразу стал ей пенять: