– Надеюсь, – ответил Чарльз. – Вот, кстати, матушка! Я только что перехватил очередной букет цветов, который этот молокосос прислал моей сестре. К нему прилагалось послание.

Леди Омберсли взяла это письмо и в смятении уставилась на него.

– И что мне с ним делать? – спросила она.

– Бросьте его в огонь, – посоветовал сын.

– О нет, я не могу, Чарльз! Оно может быть вполне невинным! Кроме того… Может быть, это письмо от его матери, адресованное мне!

– Крайне маловероятно, но если вы так полагаете, то вам лучше его прочесть.

– Разумеется, ведь это мой долг, – без особого энтузиазма согласилась она.

Он окинул ее презрительным взглядом, но ничего не сказал, и после секундного замешательства она все же сломала печать и развернула лист бумаги.

– О боже, это стихи! – воскликнула она. – Должна сказать, очень милые! Послушай, Чарльз!

Когда твой ласковый небесный взгляд, о нимфа,

Касается души моей мятежной…

– Покорно благодарю и прошу избавить меня от этого! – резко прервал ее мистер Ривенхолл. – Бросьте его в огонь, матушка, а Сесилии скажите, что она не должна получать письма без вашего позволения!

– Да, но стоит ли сжигать его, Чарльз? Подумай, ведь это может быть единственный экземпляр стихотворения! Возможно, он захочет напечатать его!

– Он не посмеет печатать подобный вздор о моей сестре! – угрюмо заявил мистер Ривенхолл, властным жестом протягивая к матери руку.

Леди Омберсли, всегда покорявшаяся сильной воле, уже собиралась отдать ему послание, когда дрожащий голосок, донесшийся со стороны двери, заставил ее остановиться.

– Мама! Нет!

Глава 2

Рука леди Омберсли упала; мистер Ривенхолл резко повернулся, и на его лицо легла тень. Сестра, метнув на него исполненный жгучего презрения взгляд, подбежала к матери и воскликнула:

– Отдай его мне, мама! Какое право Чарльз имеет сжигать мои письма?

Леди Омберсли беспомощно взглянула на сына, но тот промолчал. Сесилия выхватила у матери развернутый лист бумаги и прижала его к своей бурно вздымающейся груди, что заставило-таки мистера Ривенхолла разомкнуть уста.

– Бога ради, Сесилия, довольно с нас этих комедий! – сказал он.

– Как ты смеешь читать мои письма? – бросила она в ответ.

– Я не читал твоего письма! Я отдал его матушке, и вряд ли ты осмелишься утверждать, будто она тоже не имеет права прочесть его!

Ее нежные голубые глаза наполнились слезами, и она негромко произнесла:

– Это ты во всем виноват! Мама бы никогда… Я ненавижу тебя, Чарльз! Ненавижу!

Он пожал плечами и отвернулся. Леди Омберсли неуверенно произнесла:

– Ты не должна так говорить, Сесилия! Тебе ведь известно, что неприлично получать письма без моего ведома! Боюсь даже представить, что сказал бы твой отец, узнай он об этом.

– Отец! – презрительно вскричала Сесилия. – Нет! Это Чарльз получает удовольствие оттого, что делает меня несчастной!

Брат оглянулся на нее:

– Пожалуй, бесполезно убеждать тебя в том, что я искренне желаю лишь одного – чтобы ты не была несчастлива.

Она не удостоила его ответом и дрожащими руками бережно сложила письмо, спрятала его на груди и с вызовом посмотрела на брата. Он ответил ей исполненным презрения взглядом; мистер Ривенхолл приклонился плечом к каминной полке, сунул руки в карманы бриджей и с саркастической усмешкой стал ожидать, что еще она ему скажет.

Но Сесилия только всхлипнула и вытерла слезы. Она была прелестной, очень красивой девушкой, и завитые крупными локонами светло-золотистые волосы мягко обрамляли ее тонкое лицо, которое от гнева раскраснелось и стало еще прекраснее. Обычно весь ее облик дышал задумчивой печалью, но недавняя перепалка зажгла в ее глазах воинственные огоньки, и она прикусила нижнюю губу, что придало ее лицу озлобленное выражение. Брат, наблюдая за ней с неприкрытым цинизмом, заметил вслух, что ей следует чаще выходить из себя, поскольку гнев делает ее еще красивее, придавая живость ее привлекательной, но заурядной внешности.

Но столь невежливое замечание не тронуло Сесилию. Она не могла не знать, что вызывает восхищение, но была девушкой весьма скромной, не считала себя писаной красавицей и даже предпочла бы, согласно веяниям последней моды, быть брюнеткой. Она вздохнула, отпустила губу и присела на низенькую табуретку возле софы матери, после чего гораздо более спокойным тоном произнесла:

– Чарльз, ты не можешь отрицать, что именно благодаря тебе мама… прониклась неприязнью к Огастесу!

– Что ты, дорогая, – искренне возразила леди Омберсли, – здесь ты ошибаешься, потому что он отнюдь не вызывает у меня неприязни! Но я не могу считать его достойным мужем для тебя!

– А мне все равно! – заявила Сесилия. – Он единственный мужчина, к которому я испытываю привязанность, достаточную, чтобы… Словом, я прошу тебя оставить всякую надежду на то, что я когда-либо приму крайне лестное предложение лорда Чарлбери, потому что этого не будет никогда!

Леди Омберсли горестно, но бессвязно запротестовала, а мистер Ривенхолл равнодушно заметил:

– Однако ты не испытывала особого отвращения к лорду Чарлбери, когда он делал тебе предложение.

Сесилия обратила на него горящий взгляд и ответила:

– Тогда я еще не встретила Огастеса.

Похоже, логика дочери потрясла леди Омберсли, но ее сын оказался куда менее впечатлительным. Он сказал:

– Избавь меня от этой выспренней ерунды, умоляю тебя! Ты знакома с молодым Фэнхоупом все свои девятнадцать лет, не меньше!

– Тогда все было по-другому, – просто ответила Сесилия.

– Это, – рассудительно заметила леди Омберсли, – чистая правда, Чарльз. На мой взгляд, он был самым обычным мальчишкой, а когда учился в Оксфорде, то обзавелся ужасными прыщами, так что никто и предположить не мог, что он превратится в столь привлекательного молодого человека! Да и время, проведенное им в Брюсселе вместе с сэром Чарльзом Стюартом, пошло ему на пользу! Должна признаться, я даже не узнала его после возвращения, настолько он изменился!

– Иногда я спрашиваю себя, – парировал мистер Ривенхолл, – а станет ли когда-нибудь сэр Чарльз прежним? Как леди Латтерворт смогла примириться со своей совестью, навязав столь выдающемуся политику такое ничтожество в качестве секретаря, я предоставляю судить ей самой! Как всем нам прекрасно известно, твой драгоценный Огастес более не занимает эту должность! Как и любую другую, впрочем! – язвительно добавил он.

– Огастес, – высокомерно заявила Сесилия, – поэт. Он не способен заниматься… унылой и приземленной деятельностью секретаря посольства.

– Не смею отрицать, – согласился мистер Ривенхолл. – Но равным образом он не способен и содержать жену, моя дорогая сестричка. Не надейся, что я поддержу тебя в подобной глупости, поэтому заявляю сразу и откровенно: этого не будет! И можешь не тешить себя иллюзиями насчет того, что ты сумеешь заручиться согласием отца на столь безрассудный союз, потому что пока мое слово что-нибудь значит в этом доме, ты его не получишь!

– Мне прекрасно известно, что в этом доме значение имеет только твое слово! – вскричала Сесилия, и ее большие глаза наполнились слезами. – Я лишь надеюсь, что ты наконец будешь доволен, когда доведешь меня до отчаяния!

Судя по тому, как заиграли желваки на скулах мистера Ривенхолла, было понятно, каких невероятных усилий ему стоит обуздать свой не слишком добродушный нрав. Мать встревоженно взглянула на него, но, когда он ответил Сесилии, его голос прозвучал пугающе спокойно:

– Моя дорогая сестричка, не могла бы ты приберечь эти челтнемские трагедии[12] до того случая, когда я не смогу их слышать? И прежде чем ты начнешь забивать маме голову своей болтовней, позволь напомнить, что до сих пор тебя никто силой не принуждал вступать в столь немилый твоему сердцу брак – напротив, ты сама изъявила желание выслушать то, что назвала «лестным предложением лорда Чарлбери»!

Леди Омберсли подалась вперед, взяла руку Сесилии в свои и сочувственно сжала ее.

– Родная моя, ты же понимаешь, что это правда! – сказала она. – Откровенно говоря, мне даже показалось, что он тебе очень нравится! Ты не должна думать, будто папа или я намереваемся принудить тебя выйти замуж за того, кто вызывает у тебя отвращение – это было бы просто ужасно! И Чарльз тоже не стремится к такому, не так ли, дорогой мой?

– Разумеется. Но при этом у меня нет ни малейшего желания выдавать ее за такого пустого и дешевого человечишку, как Огастес Фэнхоуп!

– Огастеса, – объявила Сесилия, гордо вскинув подбородок, – будут помнить еще долго после того, как твое имя будет предано забвению!

– Ты имеешь в виду его кредиторов? Нисколько в этом не сомневаюсь. А вот что скажешь ты, если всю жизнь будешь вынуждена скрываться от этих весьма назойливых личностей?

Леди Омберсли невольно содрогнулась:

– Увы, любовь моя, это правда! Ты не представляешь себе, какое это унижение… Но не будем об этом!

– Моей сестре бесполезно говорить о чем-либо, кроме содержания очередного романа, которые она берет в библиотеке! – заявил Чарльз. – Она должна быть благодарна, что, учитывая положение, в котором оказалась наша семья, ей представилась возможность заключить хотя бы мало-мальски респектабельный союз! Но нет! Ей предлагают не просто респектабельный, а превосходный брак, а она ведет себя, как какая-нибудь мисс из Бата, убивающаяся из‑за поэта! Поэта! Боже мой, мама, если бы тот образчик его таланта, который вы столь опрометчиво решили мне прочесть… Но у меня больше не хватает терпения спорить об этом! Если вы не сумеете внушить ей, что она должна вести себя так, как подобает девушке ее происхождения, то лучше отправить ее в Омберсли, чтобы она поостыла: может, это приведет ее это в чувство!

Вымолвив столь ужасную угрозу, он быстрым шагом вышел из комнаты, оставив сестру рыдать, а мать – восстанавливать утраченное присутствие духа посредством нюхательных солей.

В перерывах между всхлипываниями Сесилия принялась жаловаться на несправедливую и жестокую судьбу, подарившую ей брата – бессердечного тирана, и родителей, решительно неспособных понять ее чувства. Леди Омберсли, несмотря на то что искренне сочувствовала дочери, не могла этого снести. Заявив, что не может отвечать за сострадательность своего мужа, она заверила Сесилию, что ее собственные душевные порывы позволяют ей сполна оценить все муки запретной любви.

– Когда я была в твоем возрасте, родная, нечто похожее произошло и со мной, – со вздохом призналась она. – Он не был поэтом, разумеется, но я полагала, что безумно люблю его. Но у нас не было будущего, и я в конце концов вышла замуж за твоего папу, который считался прекрасной партией, потому что тогда еще не начал проматывать свое состояние, и… – Она оборвала себя на полуслове, сообразив, что подобные воспоминания сейчас звучат крайне неуместно. – Словом, Сесилия, – хотя я не должна говорить тебе этого – люди нашего круга женятся или выходят замуж не только ради собственного удовольствия.

Сесилия слушала мать молча, понурив голову и промокая глаза уже влажным носовым платком. Она знала, что избалована любовью одного из родителей и жизнерадостным равнодушием другого, и прекрасно понимала, что, узнав о ее увлечении до того, как лорду Чарлбери было позволено выразить ей свои чувства, леди Омберсли проявила к ней куда больше внимания и уважения, чем считалось позволительным у большинства представителей ее круга. Сесилия, конечно, зачитывалась романами, но при этом сознавала, что смелое и даже отчаянное поведение ее любимых героинь ей самой несвойственно. Она решила, что ей уготована судьба старой девы; и осознание этого повергло ее в такую печаль и меланхолию, что она еще ниже опустила голову и вновь поднесла к глазам насквозь мокрый платок.

– Подумай о том, как счастлива твоя сестра! – смягчившись, сказала леди Омберсли. – Я уверена, что нет более отрадного зрелища, чем видеть ее в собственном доме с очаровательным ребенком; Джеймс окружил ее вниманием и заботой, и… и всем остальным, чего только можно пожелать! Смею утверждать, что никакой брак по любви не мог бы оказаться более удачным – хотя я никоим образом не хочу сказать, будто Мария не привязана к Джеймсу! Но они были едва знакомы, когда он обратился к папе за разрешением заговорить с нею, и в то время она не испытывала к нему никаких чувств. Естественно, она прониклась к нему симпатией, в противном случае я бы никогда… Но Мария была такой милой, воспитанной девушкой! Она сама мне сказала, что считает своим долгом принять столь респектабельное предложение, когда папа оказался в стесненных обстоятельствах и нам следовало содержать еще вас четверых!