Я захлебывался воспоминаниями. Еще не зная, о чем расскажу в следующую минуту, я чувствовал, что именно в этом времени кроется что-то чрезвычайно важное для меня. Что-то, что я давно ищу и не нахожу. И я понимал, что вот-вот доберусь до разгадки.

Марта слушала очень внимательно и не перебивала. Лес так и шумел на экране.

— Слушай, — не выдержал я. — А зачем тут этот телевизор? Я, честно, поначалу думал, что к моей голове подсоединят какие-то электроды, и все, что я буду вспоминать, отобразится здесь. А так… Детский сад какой-то.

— Лет через пятьдесят, может, будут и электроды. А пока… Считай, что у него декоративная функция. Настраивает на размышления. Мешает — выключу. Не отвлекайся. Рассказывай.

Ее голос звучал чересчур серьезно.

— Ладно, — не возражал я. — Эти дети, которые отдыхали в палатках, были другими. Не похожими на меня и моих друзей. Они не хвастали, не ныли, просто играли или делали то, что просили взрослые. На них никто не кричал — с ними общались на равных. Даже с маленькими. И им поручали взрослые дела! Мальчик на год меня старше сам разводил костер, девчонки помогали женщинам готовить еду — чистили картошку, лук, терли морковь. Каждый мыл за собой тарелку и ложку. Я по привычке бросал посуду и убегал играть, а меня возвращали… Мне казалось, что эти дети лучше, чем я. Не знаю, почему. Иногда я не выдерживал их «хорошести» и прятался в палатку. Сидел там в одиночестве, злой на всех. Мне хотелось, чтобы меня искали, но никто не обращал внимания на то, что меня нет. Потом я остывал и сам выходил к костру. Похоже, моим родителям там тоже было не слишком уютно, но они старались изо всех сил — держали марку, как говорила мама.

Я и сам не знаю, что там произошло такого важного. Вроде бы ничего. Но меня перевернуло. Я чувствовал интуитивно, что это и есть настоящая жизнь. Мы плавали на лодке, рыбачили, играли в футбол, собирали грибы и ежевику. Еще там было много девчонок. Я не привык общаться с девочками так близко. Думал, все они — ябеды и плаксы. А тут даже влюбился в одну. Ее звали Таней, ей тоже было 12. У нее были длинные светлые волосы, и каждое утро она заплетала их по-разному. Еще она носила деревянные браслеты и бусы — мне очень нравилось. А когда улыбалась, на щеках проступали милые ямочки. Эта Таня чудесно плавала, и однажды она даже почти спасла меня. Я-то плавал не очень, где мне было учиться, а вот она — как рыба. Как-то мы играли в водный волейбол, и я не рассчитал силы — погнался за мячом. А там сильное течение, меня понесло. Таня стояла ближе всего ко мне — она сразу бросилась на помощь. Я испугался не на шутку, но мне было безумно приятно, что она меня спасала. Хотя в моих мечтах все было, конечно, наоборот — я выносил бесчувственную Таню на берег и делал ей искусственное дыхание…


Я негромко засмеялся. Перенесся мыслями в то время и увидел себя со стороны: смешного, весьма неуклюжего и неспортивного мальчика, избалованного мамой, недолюбленного отцом, болезненно гордого и одинокого. У меня так и не появилось ни брата, ни сестры… Хуже того, когда я поступил в институт, мои родители развелись. Прожив 20 лет вместе, они так и не стали близкими людьми… Я рассказывал это Марте и пытался нащупать, что скрывалось в давних воспоминаниях — то самое важное, что не давало мне покоя.

— Знаешь, — сказал я наконец. — Мне кажется, все дело в семье. У меня не было семьи. Только ее видимость. Декорация. Мать и отец ничего не делали вместе. Они жили разными жизнями, каждый вращался по своей орбите. Мама работала в школе, очень меня любила, но никогда не понимала. Кудахтала надо мной, как квочка. Я так и не стал для нее самостоятельной личностью. Отец, автомеханик, ничем не интересовался, кроме своих железок и футбола. До сих пор не понимаю, любил ли он когда-то маму. Нет, они хорошие люди, но у них не склеилось. Они жили бок о бок — как соседи. И все детство я от этого подспудно страдал.

А там, в палатках, я увидел настоящие семьи. Дружные, как у Тани — у нее ведь еще были брат и сестра. Запомнил почему-то, что ее папа называл маму «любимая». Так и обращался к ней при всех. Любимая — от слова любовь. В моей семье не было любви. Вот в этом дело.


Может, от этого все мои неудачи с женщинами, подумал я. Лиля не поставила на меня. Она не увидела во мне мужчину, способного создать семью. Чего-то во мне не хватало. Возможно, твердости? Я озвучил свои предположения Марте.

— Как психолог я бы сказала, что ты прав, — подумав несколько секунд, ответила она. — Перед тобой была ложная модель семьи. Она не работала. И ты подсознательно не веришь в семью. Ты боишься ее заводить, потому что не хочешь, чтоб у тебя было так, как у матери с отцом. А женщины это чувствуют. Но… — Марта запнулась. — Как женщина я тебе скажу, что у личностей из счастливых семей тоже бывают с этим серьезные проблемы. Несмотря на их психологическое образование. Даже если их отцы называют матерей «любимыми». Глянь на экран.

Я поднял глаза и чуть не закашлялся. Во всю 125-дюймовую панель на меня смотрела Таня. Она выглядела старше, чем я ее запомнил. В нарядном розовом платье. С распущенными волосами, в которых краснела роза. Шею украшала нитка жемчуга. Это было похоже на чудо. Как будто кто-то залез в мою голову и вытащил пазл из моих фантазий…

— А ты говоришь электроды, — Марта дала мне время прийти в себя. — Это фото с выпускного в 9-м классе. Мне тут 15 лет.

Она помолчала.

— И ты вовсе не казался мне разбалованным и трусливым. Одиноким — да. А еще очень…ммм…чувственным. Я долго тебя вспоминала. Жаль, что вы не приехали в следующем году.

Я сел на кровати вполоборота и, как завороженный, смотрел на Марту. С короткой стрижкой она была и похожа, и не похожа на Таню. Радость наполняла меня и рвалась с лица улыбкой.

— Тебе очень идет имя Марта, — это все, что я смог сказать.

— Хочешь, называй меня так. За год я привыкла.

Я все смотрел на нее. Узнавал. И чуть не ответил, что хочу называть ее по-другому. Но для этого нам нужно еще так глубоко погрузиться…

— Давай теперь ты приедешь ко мне на сеанс, — смело предложил я.

Таня засмеялась, и две обворожительные ямочки проступили на ее щеках.

— Почему бы и нет? — сказала она. — По крайней мере, мы оба хорошо знаем, к чему стремиться.

Случай в 9-м «Б»

Не прошло еще и недели с 1 сентября, а директор уже вызывал Инну Викторовну к себе в кабинет. Об этом ей после первого урока шепотом сообщила секретарь Алина. Инна Викторовна, она же Инночка, или Иннуха, 33-летняя учительница биологии и классный руководитель 9-го «Б», почувствовала неприятный холодок под ложечкой. Вряд ли всплеск директорского интереса к ее персоне сулил что-то хорошее. И хотя Павел Дмитриевич вызывал в ней чувство симпатии и глубокого уважения, на негнущихся ногах она поплелась предстать пред его карие очи (а очи эти, надо сказать, Инночке покоя не давали, как и многим другим незамужним членам педколлектива — высокий усатый директор был разведен).

На этот раз предчувствие Инну Викторовну обмануло. Павел Дмитриевич приветливо ей улыбнулся и подбодрил: «Проходите, любезнейшая моя, не стесняйтесь. У меня есть для вас сюрприз!» Вот это номер! Инна насторожилась — а не придумал ли директор для нее какую-то неудобную замену? Но Павел Дмитриевич уже нашел на столе красочную глянцевую открытку и, протягивая удивленной биологичке, торжественно произнес: «Это сертификат на интенсивные курсы английского языка. Получили, можно сказать, по бартеру. Поощряю вас за хорошую работу». Инна слегка опешила. И, нет чтобы с улыбкой взять, от души поблагодарить и выйти, спросила: «Это мне? Или для класса?» Вот с этого-то вопроса и начались ее душевные терзания. Коварный Павел Дмитриевич, кареглазый покоритель педагогических сердец, гроза двоечников и лоботрясов, спокойно произнес: «А это, дорогая, как вы сами решите. Я отдаю его в полное ваше распоряжение».

От директора Инна Викторовна вышла озадаченная, но счастливая. Ее работу отметили! А значит, либо она действительно плодоносно сеяла разумное, доброе, вечное в душах молодого поколения, либо Павел Дмитриевич к ней… немного неравнодушен. Тут начался новый урок, и Инна отвлеклась на пестики и тычинки.

Ненадолго. Крамольные мысли зарождались в ее хорошенькой темноволосой головке. Кому же достанется привилегия три месяца изучать английский с заокеанскими носителями (на курсах преподавали американцы)? Беда в том, что английский был ее больным местом. Языка она, скажем прямо, не знала, могла только худо-бедно читать, а ей хотелось еще и понимать англоязычные доклады из интернета и общаться на форумах с заграничными коллегами. Но пойти учиться самой после своего же глупого вопроса казалось как-то неправильно. Непедагогично. «Лучше поощрю кого-то из учеников, — размышляла она в перерывах между рассказами о вегетативном размножении фиалок и питании членистоногих. — Но кого? Тарасову? Зяблика? Панкратова? Или все-таки Лилю?»


Дело в том, что в 9-м «Б» было два претендента на звание лучшего ученика класса. Усердная Даша Тарасова с потрясающей памятью и талантливый, схватывающий все на лету Вадим Зяблик. Оба они прекрасно учились, не уступая друг другу ни в отметках, ни в авторитете, оба защищали честь школы на олимпиадах, обоим прочили большое будущее. И оба оставались заядлыми соперниками, что доводило и учителей, и соучеников до изнеможения. Все знали: если Тарасова написала сочинение, которое зачитали на уроке, Зяблик на следующий день подготовит такой доклад по истории, что старенькая Мария Петровна будет долго тереть лоб и чувствовать себя студенткой на лекции опытного преподавателя. Дать сертификат одному — обидеть другого. К тому же оба они были из обеспеченных семей, занимались с репетиторами и знали английский, а также и немецкий намного лучше, чем могла мечтать сама Инна.

Тогда, может, наградить Сашу Панкратова? В свои 14 лет Саша был кандидатом в мастера спорта по легкой атлетике и имел несколько кубков и медалей. Школа им гордилась и посылала на все соревнования. Спортивная слава вознесла самолюбие Панкратова до высот гораздо более значительных, чем те, которые он брал в прыжках, и Саша откровенно зазнавался. А вот учиться он не любил, хорошие оценки ему ставили, скорее, из уважения к его спортивным достижениям. В этом-то и крылся подвох: хотя знание английского Саше наверняка пригодилось бы (в будущем он собирался бегать и прыгать и по территории других государств), радости от такого подарка он не почувствует: зачем напрягаться еще и на курсах?

Тогда остается Лиля. Тоненькая блондинка с белесыми ресницами, Лилечка была племянницей Инны Викторовны. Правда, не родной, а по двоюродной сестре. До сих пор это хранилось в большой тайне, и знали секрет всего два человека: Иннина подруга, учительница химии Светлана Ивановна, и Лилина подруга, незаметная девочка Женя. А вот особенное отношение Иннухи к Лиле заметили многие, как та ни старалась его скрыть. Считали, что биологичка жалеет худенькую бледную девочку, хотя это «выделение» ребятам не нравилось. Причина, однако, крылась в другом, и даже не в родственных чувствах. В свое время Лилина мать, Иннина двоюродная сестра, выручила их семью крупной суммой денег, которые взяла у мужа. Потом с молодцом-военным она разошлась, а деньги эти как бы зависли в воздухе. Лилина мама о долге никогда не напоминала, но все знали, что он есть. Отдать деньги сейчас, под кризис, было нереально. И Инна сглаживала ситуацию тем, что взяла племянницу из другой школы под свое крыло. Поощрить Лилю — это как бы покрыть проценты. Но как объяснить это классу?


Целый день Инна Викторовна была сама не своя, тасуя в голове учеников, как карты. Она безумно устала, а решение так и не приняла. И после уроков поделилась проблемой со Светой, застав химичку в их общей подсобке. «А я тебе, Иннок, давно говорю, ты ему нравишься, и это все заметили», — сделала резюме Светлана Ивановна. «Тсс! — прикрывала Инна пальчиком пухлые, наряженные в вишневую помаду губы. — Не в этом дело. Я вот решить не могу, кому сертификат отдать. Курсы хорошие». «Иди сама, — не раздумывая ни минуты, выдала ушлая Света. — Твои оболтусы и не узнают. Их родители и так выучат, а ты на свою зарплату особо не разгонишься». Инна хотела было возразить, но тут обеих педагогинь привлек шорох, раздающийся прямо из-за двери подсобки. Биологичка резко толкнула дверь — и едва не ударила по лбу высокого и не в меру любопытного Антона Захарченко, шута и балагура 9-го «Б».

«А ты что здесь делаешь? Подслушиваешь?» — набросилась на него Инна, не скрывая досады. «Помилуйте, Инна Викторовна! Я пол подметал. Вы ж меня сами дежурным назначили!» — заныл Захарченко, с деланым усердием обметая муляж фламинго. «Не ври!» — «Да не вру я. Зря кричите», — Антон состроил обиженную рожицу, бросил веник, подмигнул фламинго и строевым шагом, высоко задирая длинные ноги, вышел из класса. «Тоже мне, шут гороховый», — пробурчала Инна. Недовольство от нерешенной проблемы все больше уплотняло воздух вокруг.