– Тогда в чем причина? Не понимаю… – растерялась Нина Георгиевна. – Катя вчера была сама не своя, ты так нервно реагируешь. Ты ей хотя бы позвонил, что не прилетишь? Хочешь, я позвоню.

– Мама, я тебя прошу, не учи меня! И уж тем более не звони Кате! – разозлился Вадим.

– Но ведь это как-то не по-мужски получается, – предприняла мать очередную попытку образумить сына. – Если появилась проблема, ей надо идти навстречу, нельзя от нее прятаться. Тебя так отец учил.

– Вот именно! Отец! И я сам буду решать, что по-мужски, а что нет!

– Но, Вадик… Так нельзя… – забормотала женщина.

За все годы в подобном тоне он разговаривал с ней только раз. Много лет назад, когда они с отцом восстали против его отношений с женщиной.

– Можно. Иногда – даже нужно, – жестко ответил тот. – И на этом закончим… Да, забыл спросить, – сменил он тон, дав понять, что возврата к прежней теме быть не может. – Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – односложно ответила Нина Георгиевна, которая все еще никак не могла прийти в себя.

– Вот и замечательно. Я тебе еще позвоню, – и он быстро отключился.

– …Хорошо… – опустив трубку, машинально повторила Нина Георгиевна и добавила: – Хорошо чувствовала… Ох, надо Гале звонить! Может, она что знает? Может, что заметила? – ухватилась она за спасительную мысль и, нащупав на полке очки, принялась нервно набирать номер. – Ох, глупые, глупые, что же они делают?..


Поговорив с матерью, Вадим отыскал в меню мобильника номер Кати и долго смотрел на дисплей. Так и не решившись нажать кнопку вызова, он положил телефон на тумбочку, присел на край кровати, закрыл глаза, потер пальцами виски, в которых после разговора на повышенных тонах что-то ритмично и надрывно пульсировало.

Судя по всему, до окончательного отрезвления организму было еще далеко. Хорошо хоть не мутит, качественный виски попался. В остальном ничего не изменилось: все та же тупая боль во всем теле. На душе – мерзко, грязно и… пусто. Ничего, кроме хаотичных обрывков мыслей, также переживающих похмелье.

«Надо принять душ, – зацепился он за одну из них, показавшуюся спасительной. – Побриться, переодеться, спуститься в ресторан и поесть. Но сначала заварить чай покрепче. И сахару побольше. Проверенный метод, должно помочь».

Заставив себя подняться, Вадим достал из холодильника бутылку воды, налил в чайник, щелкнул тумблером и, дожидаясь, пока закипит, подошел к окну. Открывшийся вид на город полностью совпадал с его настроением. Капли на стекле, серое небо, вязкая, низкая облачность, размывшая улицы и проспекты, поглотившая верхушки небоскребов.

Щелкнул тумблер. Залив кипятком два пакетика черного чая, Вадим поднял с пола джинсы, джемпер, разгладил их руками и аккуратно повесил на спинку кресла. Прихватил гигиенические принадлежности и поплелся в душ.

«Работа у нее вредная, – стоя под тугими струями, вспоминал он слова матери. – Еще какая! Особенно для окружающих… А ведь знала, не могла не знать, кто я такой! – вдруг осенило его. – Пускай даже поначалу не догадывалась, но после знакомства с мамой, после ее рассказов об отце не могла не понять, с какой семьей имеет дело! Зачем же тогда продолжала делать вид, что ничего не помнит?! И ведь, самое главное, это ее нисколько не тяготило, уж я бы заметил! Неужели думала, что никто не свяжет ту историю с сегодняшним днем? Вот оно, женское коварство!.. Почему я снова встретил не ту женщину? И почему именно она запала мне в душу? Потому что так долго ее искал? Но ведь, если честно, я давно отказался от этой идеи. Старался даже не вспоминать. А желание взяло и материализовалось! Но ведь так не бывает! Это, в конце концов, жестоко! – он крепко сжал кулаки. – Не хочу ее видеть, слышать, знать!.. Однажды я уже через это прошел. Надо взять себя в руки. Переключиться. Рвануть после похорон одному в горы, выбить из себя всю дурь одним махом… Как она могла?» – отбросив голову, Вадим подставил лицо струям.

Нестерпимая боль терзала душу, горло сдавливал ком обиды. Крепко, до рези, сомкнув веки, в последний момент он все же переборол себя и не дал волю готовым вот-вот появиться слезам.

«Я в принципе не против слез. С точки зрения медицины, они даже полезны, – снова вспомнились ему слова Флемакса. – Сентиментальность, если в меру, тоже не порок. Но раскисать в минуту, когда надо собраться и держать свои эмоции в узде, – это не по-мужски. Это называется малодушие. Нужно учиться принимать удары судьбы. Только так можно победить».


…Если бы не Саня с Андреем, его, скорее всего, давно уже не было бы на белом свете. И он хорошо помнил день, едва не ставший последним в его жизни.

Утром за ним заехали Заяц с Клюевым и отвезли на встречу со следователем, который объявил, что обвинения с него сняты.

Затем Вадим забрал из больницы мать, привез ее домой, попросил друзей подкинуть его к кладбищу и оставить одного.

Холодное ноябрьское солнце и ледяной ветер моментально высушивали скупые мужские слезы. Он долго разговаривал с отцом. Вслух просил прощения, каялся, что не слушал советов, дал обещание отомстить недругам, разыскать автора статьи и наполнить его жизнь такими же мучениями, через которые пришлось пройти Ладышевым. Вроде даже полегчало.

Но было еще одно дело, которое не давало покоя. Лера. Встреча с ней стала навязчивой идеей. Несмотря ни на что… он готов был ее простить.

«Испугалась. Женщина, на руках маленький ребенок», – оправдывал ее в душе Вадим, сидя вечерами над бутылкой.

После выхода из СИЗО он неожиданно для всех запил. Мать тогда впервые попала в больницу с высоким давлением, в квартире на Пулихова оставался тосковавший по умершему хозяину Гранд, и Вадим вынужден был туда переселиться. Пес почти все время лежал на коврике у входа в профессорский кабинет, а он, не включая света, сидел на кухне или впадал в пьяное забытье на кровати.

Так больно, как тогда, ему еще не было. Душа – одна сплошная рана. Беспрерывная боль не притуплялась, ни на миг не отпускала. Он падал в бездну и не пытался сопротивляться. Состояние усиливало похмельное ощущение мерзости и испачканности, что для него, с детства привыкшего к чистоте и порядку, было просто невыносимым. Тогда он брал Гранда, шел с ним гулять… и по пути покупал очередную бутылку водки.

Он потерял все – отца, профессию, веру в людей. Не видел Леру почти три месяца….

«Я не могу без нее», – зудело в затуманенном алкоголем сознании.

Он настойчиво пытался ее разыскать. Узнал, в какое лечебное учреждение она перевелась после отпуска, новый адрес, по которому прописана. Но на работе отвечали, что такой у них нет, а в новостройке, где она наконец получила квартиру, еще почти никто не жил. Телефон ее родителей молчал.

…На выходе с кладбища его поджидали друзья. И тогда он попросил подвезти его к дому-новостройке. Тяжело вздохнув и переглянувшись с Клюевым, Андрей открыл бардачок и протянул ему письмо. Вернее, записку на небольшом листочке школьной тетради в клеточку.

Вадим сразу узнал почерк Леры. Три коротких предложения: «Я тебя не люблю. Забудь. Прости».

Тупо сверля взглядом текст, он поначалу с трудом воспринимал рассказ Зайца. Накануне, оказывается, Андрею удалось ее разыскать и даже встретиться. И она сообщила, что еще два месяца назад вышла замуж за отца своей дочери, что беременна вторым ребенком, а Вадим был для нее лишь «полетом фантазии». Все эти годы она продолжала любить одного человека. Теперь она счастлива, чего и ему желает. Просит ее не беспокоить, не преследовать. Очень надеется, что он поступит по-мужски и не создаст ей никаких проблем.

Понимая, что Ладышев не поверит его словам, Андрей попросил черкануть записку, что она и сделала. Не задумываясь, без лишних слов и эмоций.

Дослушав до конца, Вадим смял записку, крепко сжал ее в кулаке и уставился в стекло. Только тут до него стало доходить, почему она никогда не приглашала его к себе. Там бывал другой человек. Только тут поверил слухам, которые витали вокруг Валерии. Как поговаривали, дочь она родила не от случайного человека, а от председателя исполкома городка, куда попала по распределению. Чиновник довольно быстро пошел на повышение: сначала в область, а затем и в столицу, в какое-то министерство. Скорее всего, именно он и похлопотал о переводе Гаркалиной в Минск.

Но тогда ослепленный любовью Вадим никого и ничего не желал слушать: сплетни! Коллеги просто завидуют ее красоте, ребенка она родила от большой, но несчастной любви! И за это достойна не порицания, а уважения!

А здесь получается… Вадимом она просто пользовалась. Выходит, и здесь отец был прав…

Тут же выяснилось, почему друзья не торопятся на работу: взяли отгулы. Предложили поехать на дачу в Крыжовку – помянуть Сергея Николаевича, выпить за благополучный исход дела. Ладышеву было все равно, куда ехать…

Уже при свете луны они подкатили к железнодорожному переезду и пристроились в хвост машин, дожидавшихся, пока погаснет красный свет светофора. Под луной блеснули рельсы. Повинуясь какому-то безудержному внутреннему порыву, Вадим открыл дверцу, скрылся за густым кустарником, поднялся на насыпь и… лег на рельсы. Зачем жить, когда в жизни нет ни справедливости, ни смысла, ни любви? Почему-то в эти минуты самой нестерпимой была мысль о предательстве Валерии.

Поезда долго ждать не пришлось. Вдали появился яркий фонарь, задрожала земля, машинист дал пронзительный гудок. Вадим закрыл глаза, мысленно со всеми попрощался, попросил прощения…

Внезапно кто-то схватил его за ноги и рывком стащил с рельсов. Под грохот проносящегося грузового состава и отборный мат над ухом вместе с навалившимся на него Андреем он скатился с насыпи, но, едва придя в себя, оттолкнул друга и упрямо пополз обратно. Сделать это на сей раз ему не позволил Клюев, мертвой хваткой вцепившийся в ноги. Вскочивший с земли Заяц, не раздумывая, ударил кулаком в лицо.

Какое-то время Вадим пытался с ними бороться, но силы были неравны. Вместе с проследовавшим мимо последним вагоном они покинули его окончательно. Дальше все пронеслось как в тумане: слезы отчаяния, полная прострация, машина, дача, дед Зайца Серафим Иванович, его проницательный взгляд, стакан водки на столе. Последний. Наутро его ждал по-мужски жесткий разговор, после которого Ладышев довольно долго не прикасался к спиртному.

Здесь под присмотром академика он провел почти неделю. В основном ел, спал или помогал по хозяйству, стараясь не смотреть в сторону своей проданной дачи. А в выходные Серафим Иванович впервые взял его и внука на охоту…

Шли годы, жизнь брала свое, но нет-нет да и заползала в душу предательская мысль: а вдруг Андрей что-то напутал? Вдруг Лера солгала ему в силу обстоятельств? В такие минуты почему-то нестерпимо хотелось напиться.

Все прекратилось одномоментно. Пять лет назад в одной из больниц его специалисты монтировали оборудование. Возник вопрос к администрации, пришлось самому выехать на объект и встретиться с начмедом. Им оказалась давно носившая другую фамилию Лера.

Глянул – и как рукой сняло преследовавшее столько лет наваждение. Ничто в душе не дрогнуло, ни один нерв. Даже говорить о чем-то, кроме дела, не захотелось. Отрезало раз и навсегда. Решил вопрос и уехал в офис. Даже подумал, что, случись такая встреча раньше, давно бы спал спокойно. Вскоре он купил квартиру на Сторожевке, сделал ремонт, запер душу на крепкий засов и окончательно вернулся к жизни…


…После принятого душа Вадиму стало легче.

«Не получится сбежать. Слишком много дел скопилось в Минске, – начал он мыслить реально. – И от разговора с Катей не уйти: надо расставить все точки на «i». Здесь не должно оставаться недоговоренностей, иначе они не дадут покоя. Как когда-то с Лерой… Поговорить – и выжечь каленым железом, чтобы даже не вспоминать, не накручивать себя, не доводить до грани… – Вадим допил вторую чашку чая и вдруг нахмурился. – Сейчас о другом надо подумать: что делать с автомойкой, которая мне не нужна? По сути, она уже никому не нужна – ни Проскурину, ни Евсееву с его больным сердцем. Задаток, конечно, не вернуть, но от покупки следует отказаться прямо сейчас. Пусть Поляченко дает отбой».

Однако звонить Андрею Леонидовичу не пришлось. Тот сам объявился, стоило только о нем подумать.

– Вадим Сергеевич? Добрый день. У вас все в порядке? Самолет прилетел с опозданием, давно уже приземлился, а вас все нет, – услышал он обеспокоенный голос.

– Добрый… – ответил Ладышев после некоторого замешательства. – У меня все в порядке. А вы где?

– В аэропорту. Екатерина Александровна попросила вас встретить. У вас точно все в порядке? – недоверчиво повторил Поляченко.

– Все хорошо. Если… не считать того, что я не полетел в Минск. Обстоятельства, – кратко объяснил он.

– Вот как? Странно… Екатерина Александровна вам ключи от квартиры передала, – растерялся Андрей Леонидович. – Она не знала, что вы не прилетите?

– А что она еще просила передать? – вопросом на вопрос ответил он.