Всякий раз, как я приезжала в гости, мама говорила: «Какая же ты стильная!» Впрочем, я знала, что она не одобряет столь резкого перехода от собранных в хвост волос к узким юбкам. Мама была уверена, что стиль должен даваться легко и естественно. При виде очередной обновки она присвистывала и с лукавой улыбкой произносила: «Только поглядите на эту лос-анджелесскую броню!» А утром, когда я, как в детстве, сбегала по лестнице на запах маминых вафель с грецким орехом и вишней, она первым делом дотрагивалась до моей кожи и говорила: «Красавица!»

Разница между двумя моими домами была столь велика, что необходимость постоянно перестраиваться вызывала у меня легкое чувство одиночества. В Сономе носили джинсы, флисовые пуловеры и практичные сапоги. В Лос-Анджелесе – босоножки и тертые джинсы, искусственно состаренные за двести семьдесят пять долларов. Я балансировала на грани между двумя этими мирами, не в силах обосноваться ни здесь, ни там. В Лос-Анджелесе я чувствовала себя не в своей тарелке. А когда возвращалась в Соному, мое новое, наскоро сколоченное я, у которого якобы все под контролем, осуждало местную неутонченную, сельскую жизнь, чего раньше со мной никогда не бывало. Я не хотела никого осуждать, но ничего не могла с собой поделать.

Когда я оторвала взгляд от фотографий, мама посмотрела на меня в упор и скрестила на груди руки.

– Нечего стоять немым укором.

Я не стала уточнять, что не стою, а сижу немым укором.

– Мама, из твоей спальни вышел голый мужчина!

– Кто же приезжает посреди ночи без предупреждения? Давно пора сделать в твоей комнате ремонт, а то ты считаешь, будто здесь ничего не меняется.

– Я считаю, что ты не должна спать ни с кем, кроме папы.

– Я с ним и не сплю.

– Что? – растерянно переспросила я.

– Генри, если хочешь знать, импотент.

Я зажала уши руками.

– Не хочу знать! Хочу вернуться в прошлое и услышать что угодно, только не это!

– Ну извини, извини. Я только пытаюсь объяснить, что все не так просто, как кажется.

Непросто. То же слово употребил Бен. Проблема в том, что в их устах оно звучало слишком абстрактно: «Все непросто». «С Мишель непросто». В действительности же они сами виноваты, что все стало непросто. И оба предпочитают об этом умалчивать.

– Где папа?

– Мы решили пожить отдельно. Папа в домике винодела – перебрался туда еще две недели назад. Впрочем, во время сбора урожая он всегда там ночует.

Ее слова прозвучали довольно язвительно, но я предпочла этого не заметить.

– Из-за Генри?

– Я же говорю: просто решили пожить отдельно.

Я взглянула в окно на залитый светом фонарей виноградник и дорожку, ведущую к домику винодела. Где-то там, в одной из двух комнат, спал отец. Когда я была маленькой, я часто ночевала во второй комнате, а утром, еще до школы, вместе с папой шла собирать первые ягоды. Я обещала, что мы с братьями продолжим дело его жизни, и действительно в это верила. В детстве больше всего на свете мне хотелось управлять виноградником. И вот я бросила отца одного… Впрочем, мы все, каждый по-своему, его бросили.

– Почему ты ничего мне не говорила?

Мама взяла со стола чашку с кофе.

– Мы решили не рассказывать до свадьбы – не хотели портить тебе праздник.

Похоже, мы с Беном сами его испортили. Без посторонней помощи.

– От Финна с Бобби я тоже старалась скрывать. У них своих проблем хватает.

– Каких еще проблем?

Мне вспомнился визит в «Таверну»: отсутствие Бобби, странное поведение Финна, когда речь зашла о брате.

– Сейчас не стоит, – покачала головой мама. – Подождем, пока они приедут, чтобы ты смогла выслушать обе стороны.

Когда это все члены семьи успели оказаться по разные стороны баррикад?.. Хотелось расплакаться. Еще и Бен, единственный человек, способный помочь мне вновь обрести равновесие, сам же меня из равновесия и вывел.

Мама прочистила горло и воспользовалась паузой, чтобы сменить тему.

– Не расскажешь, что случилось?

Я покачала головой.

– Он сделал что-то непростительное?

– Что это за вопрос такой?

– Неудачный, наверное. Предложи другой, и я с удовольствием его задам.

По дороге домой мне представлялось, что мы с родителями сядем за стол и поговорим. Мы всегда так делали, когда нужно было определиться, какой колледж выбрать, где найти деньги на учебу, как пережить очередную несчастную любовь. А выходит, мы больше никогда не будем сидеть тут вместе…

– Джорджия…

Я подняла голову.

– Может, ты сделала что-нибудь непростительное?

– Нет. И перестань, пожалуйста, повторять это слово.

– Хорошо, спрошу иначе. У него появилась другая?

У мамы измена считалась чем-то непростительным. По крайней мере, раньше.

– Да, появилась. Ей четыре с половиной.

Мама непонимающе взглянула на меня.

– У Бена есть дочь, о которой он никогда не рассказывал.

Последовало молчание – затишье перед неизбежной бурей. Мама не выносит обмана. Насмешливая, раздражительная, упрямая, она прежде всего удивительно искренняя и требует того же от своих близких.

Мама снова поднесла чашку к губам.

– Уверена, этому есть объяснение.

– Ты серьезно? Я только что сказала, что у Бена есть дочь, которую он от меня скрывал! Я узнала случайно – увидела в окно во время примерки платья, как он идет по улице с ее матерью.

– Понимаю. Это ужасно. Особенно, что он от тебя скрывал. Но, возможно, у него были причины молчать.

И все? В прежние времена, в эпоху до Генри, мама потребовала бы крови. Она бы металась по столовой и рассуждала о принципах. Так было, когда моя лучшая подруга проникла в ресторан родителей и устроила бесплатную вечеринку в честь своего дня рождения. Когда я объяснила, как это случилось, мама ответила, что тут не может быть никаких объяснений. Либо ты ведешь себя порядочно, либо нет.

Где теперь та мама? Почему не кричит и не возмущается, что Бен мне солгал? Почему не возьмет на себя эту роль, чтобы я могла исполнить свою и почувствовать к Бену сострадание, защищая его от ее чрезмерного гнева?

Я встала.

– Не могу больше об этом. Пойду спать.

– Что же, иди.

Я направилась к двери, совершенно измотанная нескончаемым днем.

– Генри – мой старый друг, – внезапно заговорила мама. – Мы познакомились еще в Нью-Йорке. Его недавно назначили дирижером Симфонического оркестра Сан-Франциско.

Я повернулась к ней, но осталась стоять на пороге.

– Генри в Калифорнии всего несколько месяцев. Я рада, что он приехал. Приятно снова почувствовать себя частью того мира…

Мама казалась раздавленной, произнося последние слова – вспоминая, кем была когда-то. Мне захотелось ответить, что она по-прежнему часть того мира: мама много лет работала учительницей музыки в местной школе. Но невозможно убедить человека в том, чего он не желает видеть.

– А при чем тут ваши с папой отношения?

– Я сейчас говорю не о папе. Я говорю о нас с тобой. Ты, как и я, вечно пытаешься заботиться обо всей семье, вместо того чтобы разобраться, чего на самом деле хочешь. Не должна хотеть, а именно хочешь.

Я рассмеялась – не смогла удержаться.

– По-моему, ты сейчас не в том положении, чтобы давать мне советы по поводу личной жизни.

Мама встретилась со мной взглядом.

– А по-моему, я в отличном положении. Никто лучше меня не видит, какой ты замечательный человек. Ну разве что Бен. – Она помолчала, а потом добавила: – Хорошенько подумай, прежде чем от чего-то отказываться.

Я скрестила руки на груди, вопреки желанию пытаясь понять, что она имеет в виду.

– Потому что потом утраченного будет не вернуть?

Мама подошла и стиснула мое плечо.

– Нет. Потому что в итоге ты пойдешь на все, лишь бы его вернуть.

Я подождала, пока она поднимется по лестнице, и тоже направилась наверх.

Прежде чем исчезнуть за дверью спальни, мама произнесла вместо «спокойной ночи»:

– Не знаю, интересно тебе или нет, но я рада, что ты дома.

Сказать о себе того же я не могла.

Договор

Меня разбудили звуки сонаты Баха для виолончели. В окно лился яркий солнечный свет. И то и другое настойчиво призывало подняться с кровати. В детстве я просыпалась так почти каждое утро: папа настаивал, чтобы мы вставали вместе с солнцем, а мама отводила первые полчаса своего дня на то, чтобы немного попрактиковаться – не хотела утратить технику.

Я любила теплые звуки маминой виолончели, приветствующие меня по утрам. Однако после вчерашнего разговора они действовали на меня как-то странно: в голове в такт музыке носились образы голого Генри.

Я переворошила весь чемодан в поисках подходящих джинсов и свитера, сокрушаясь, что привезла с собой так мало одежды. Увы: ничего, способного защитить от утреннего тумана или полуденной жары. Из обуви только балетки. Мои любимые сапоги остались в Лос-Анджелесе. Все осталось в Лос-Анджелесе.

Мне хотелось поскорее выскользнуть из дома, чтобы не встречаться с мамой. Я так спешила, что чудом заметила записку, которую она оставила на разделочном столе: «Кофе в кофеварке. Банановые кексы в холодильнике. Вчерашние, но очень вкусные».

Я налила себе кофе, взяла кекс и направилась к домику винодела, чтобы найти отца.

Самое начало десятого – прекрасное время в винограднике. Небо было ярко-голубое, туман начинал рассеиваться и уже пропускал солнечный свет и тепло. Я шла через сады, защищающие почву от эрозии. Между лозами росли полевые цветы, покрывая землю фиолетово-зеленым ковром.

Я остановилась, чтобы осмотреть лозы и дотронуться до побегов. Тут же накатило чувство, охватывавшее меня только в винограднике, – смесь радости, волнения и чего-то еще, чему я не знала названия. Нечто подобное испытываешь, когда снова встречаешь любимого человека, с которым давным-давно расстался.

Пока мне не исполнилось четырнадцать, я бредила виноградником – повсюду ходила за отцом по пятам, готовая выполнять самые будничные обязанности: обвивать лозы вокруг шпалер, осматривать ягоды, готовить травяные подкормки для почвы. Когда папа возился с компостом, я тут же присоединялась к нему – просто чтобы почувствовать себя причастной. До школы и после школы мы обсуждали вина и урожаи разных лет. Папа водил меня в винные подвалы и давал попробовать сцеженное вино, а также то, которое только предстояло сцедить. Вслух он ничего не говорил, но я знала: его радует, что я хочу заниматься виноделием.

А потом настал день, когда я разом охладела ко всему, связанному с виноградником.

Тот же виноградник, те же пятьдесят акров земли, которые приносили мне столько радости, теперь удушали, а не дарили свободу.

Перемена эта произошла после двух неурожаев подряд. Сначала ливень сбил ягоды задолго до того, как они созрели. На следующий год дым лесных пожаров осушил воздух Сономы, и виноградник сгорел на солнце. Много лет дела у нас шли довольно сносно, двух неурожаев подряд не случалось давно – уж точно не на моей памяти. И вот появилась опасность лишиться виноградника.

До сих пор тяжело вспоминать те две ужасные зимы. Папа с мамой старались не показывать, как сильно боятся потерять все, что создали. По ночам, когда мы с братьями давно должны были спать, родители пили на кухне кофе и тихо разговаривали. Лучше бы они кричали. Я сидела по другую сторону двери, прислушиваясь к их приглушенным голосам и понимая, что ничем не могу помочь.

При всяком удобном случае я старалась вырваться в Сан-Франциско. Как-то раз упросила отца свозить меня на выставку световых инсталляций. По дороге у нас сломалась машина, и пришлось добираться до города на такси. После выставки мы немного прогулялись – прошли мимо здания парома и причала и углубились в шикарный район Пасифик-Хайтс. Из маленького джазового клуба доносился голос старой-престарой женщины, исполняющей что-то из Гершвина. Звучит до нелепого романтично, но именно так все и было. Я влюбилась в шум города, в ругающихся и смеющихся на улице людей, в старуху, которая пела Гершвина. Меня пленила не атмосфера Сан-Франциско, а именно городской шум. Внезапно моя прежняя жизнь – горе родителей, виноградник, вся Сонома – показалась чересчур тихой.

Следующее лето я провела с двоюродной сестрой, у которой была адвокатская контора в Сан-Франциско. Эта красивая элегантная женщина взяла меня под крыло и показала, что такое большой город: кофейни и небоскребы, улицы и книжные магазины, модные туфли и сигареты на вечеринках. Даже пригласила меня в свою контору на стажировку.

Сестра предупредила, что будет скучно, но я приняла эту перемену с облегчением. Юриспруденция точна и определенна. Чтобы добиться успеха, не нужно участие почвы, плодов, ветра, солнца и неба. Я столько лет наблюдала, как отец полностью зависит от милости земли и погоды, что ощущение контроля меня опьянило.

Если в винограднике все шло хорошо, это было прекрасно. Однако два неурожая подряд произвели опустошающий эффект. Особенно когда я поняла, что подобное случалось и раньше. После поступления в колледж я узнала, что родители не раз бывали на грани банкротства, когда казалось, что единственный выход – сдаться.