* * *

Я закутываюсь с головой…

* * *

Вот что… Я скажу… Сейчас… Все-таки… Я ведь о моем муже говорю… Дело в том, что… Лазар не может, когда это… презерватив… Ему становится плохо, он не испытывает наслаждения… В сущности, и я не могу, когда так… и не хочу, чтобы он… Но тогда последствия… Ведь на много детей и денег неоткуда взять… Впрочем, это природа… Мне приходится терпеть боль из-за этих последствий; а у него, например, гастрит на нервной почве, тоже больно…

Но мне кажется, что теперь он совсем выздоровел; и стал такой красивый… С тех пор, как он знает, что я серьезно больна… Душа его полнится надеждами… Бедный мой Лазар!.. Он стыдится… Он ждет… Ждет, когда я умру… Мечтает о свободе, о красоте… Стал такой мягкий с детьми… Никаких замечаний им не делает… Только ласкает и улыбается как-то рассеянно и стыдливо… как будто бы уже это чужие дети… Ничего… Софи о них будет заботиться… Они вырастут… Я на него не сержусь… Интересно, как он представляет себе свою новую жену; с какими глазами, с какой фигурой, и о чем она говорит с ним в его воображении… Теперь я спокойна… Спокойно люблю его… Это Лазар… Лазар…

* * *

Откуда мне приходит в голову такая грязь?… Просто тошнит от самой себя… А!.. Я плохая, низкая, я обманщица… И все остальное… У меня грязное подсознание…

* * *

Когда мне было двенадцать лет, и у меня впервые сделались менструации, я сказала матери, потому что испугалась, подумала, что это болезнь. Я мало любила мать и не склонна была делиться с ней своими мыслями и чувствами, но болезни — это что-то бытовое, как хождение за покупками или мытье посуды, об этом надо было матери сказать… Мать объяснила, что теперь это будет каждый месяц… Я почувствовала себя скованной, униженной… Взяла в библиотеке книжку о женской физиологии и испытала еще большее отвращение. Зачем эти мерзкие рисунки и медицинские термины и советы имеют отношение ко мне?… Одна мысль о том, что я могу быть такой, как те замужние женщины, которых я видела вокруг, приводила меня в какой-то тоскливый ужас… Когда мне исполнилось шестнадцать лет, мама заговорила с отцом о моем будущем; она считала, что надо иметь профессию, но не обязательно иметь высшее образование… Она сказала, что меня могут и не принять в университет, и что высшее образование совсем не помогает выйти замуж… Лучше мне поступить на курсы какие-нибудь и, например, стать машинисткой… Отец как-то вяло возражал, что если я думаю, что у меня есть способности, пусть я поступаю, куда хочу… Помню еще, как я сказала матери, что боюсь замужества, потому что мне неприятно смотреть на женщин в положении… Мать рассердилась и сказала, что я дурочка и что самое худшее — это быть старой девой… Я спросила, почему… Она закричала нервно, что я — сумасшедшая, и ударила меня по щеке… Я равнодушно ушла во двор… Тогда я стала увлекаться христианством; мне, впрочем, нравился именно аскетизм, обет безбрачия… Но мне не нравились церкви, священники, иконы… Я не хотела подкрашивать лицо, красиво одеваться; я видела в этом что-то лживое и грязное…

С тех пор много времени прошло, у меня родились дети, я испытала много женских недомоганий, но не могу сказать, чтобы это все помешало моей духовной жизни, а в юности я именно этого боялась… И когда надо идти на люди, я стараюсь одеться прилично и подкрашиваюсь, но я знаю, что делаю это не для того, чтобы кого-то соблазнить, а просто чтобы быть похожей на всех остальных женщин…

Я думала, что мои родители должны полюбить Лазара… Но они отнеслись к нему равнодушно, и Лазар не испытал к ним особой приязни… Свадьбы у нас не было… Мы оба не представляли себе, как соберутся за одним столом наши родственники; то есть мы это представляли себе каким-то ужасным пошлым зрелищем… Родители дали мне денег. Лазару тоже родственники собрали денег и подарили ему сберегательную книжку… Все эти деньги были нам не без пользы… Я думала, что моя мать должна быть благодарна Лазару за то, что он женился на мне… Мне это казалось таким чудом, что мы с ним соединились… Но мать вовсе не была благодарна, она сказала, что выходить замуж надо за человека своей национальности… Конечно, умом я понимала, что у Лазара есть национальность, но я чувствовала совсем другое… Лазар не такой, как другие люди… Разве можно говорить, что святой Лазар — еврей из деревни Вифания или считать Кришну — индусом?…

Я редко ездила к родителям, и старались, чтобы мои родители не встречались с Лазаром… Зачем было навязывать им троим какие-то притворные отношения, если уж они друг друга не смогли полюбить…

Когда нашему сыну было полгода, я его еще кормила, и поняла, что у нас будет еще ребенок… Но я сразу как-то испугалась, опять придется испытать все неприятные ощущения, всю болезнь родов, и, может, это покажется мелочным, но я мечтала, что вот Лазар Маленький немного подрастет и я смогу нормально спать ночами, не надо будет кормить, менять пеленки… И еще надо было университет кончать… Когда первый раз случилась беременность, я так волновалась и радовалась, а теперь у меня были только эти мелочные и практические мысли… Лазар Маленький уже ел творожок и кашки, но я его еще кормила… Я сказала Кате и она меня поддержала в этих моих мыслях и обещала все устроить и что я чуть ли не вечером того же дня буду дома… Я отнесла маленького к Софи и сказала, что я через несколько дней вернусь. Я на всякий случай сказала, что несколько дней и оказалась права, были какие-то осложнения и несколько дней это продлилось… Я сказала Лазару, что моя сестра заболела и мне придется на несколько дней поехать… Он знал, что я почти не общаюсь со своими родными, но если сестра заболела… Софи, кажется, все поняла, но ничего не сказала… Когда она была на работе, Лазар смотрел за ребенком… Борис предложил ему куда-то пойти, Лазар отказался и объяснил, почему не может… Борис тогда еще не женился… Борис сказал ему, что догадывается, что со мной, и спросил, почему Лазар не пользуется этими презервативами… Лазару было неприятно, потому что Борис говорил о нашей интимной жизни, как о чем-то обыденном, что бывает у всех; и еще одно — Лазар не знал тогда, что такое презервативы, но ему было неловко признаться и он делал вид, будто знает, но даже такой маленький обман был ему неприятен… Но Борис и об этом догадался и стал объяснять ему, а Лазар прерывал его разными «да», «я знаю», «конечно»… Лазар после мне все рассказал… Борис обещал ему раздобыть презервативы…

Когда я вернулась домой, у меня совсем не было ощущения, будто я убила живое существо, но я не очень хорошо себя чувствовала; еще немного шла кровь… И Лазар меня раздражал своим отчаянием и откровенностью, он говорил, что это очень страшно — такая жизнь, когда двое только и делают, что убивают своих возможных детей… Он действительно мучился… Но я устала телесно и хотела отдохнуть, и надо было опять ухаживать за ребенком; и все эти его слова об этих убийствах казались мне глупыми, неестественными, нелепыми какими-то… Когда я совсем выздоровела, он боялся быть со мной… Я стала плакать и ревновать его, кричала на него… Я боялась, что у него есть другая женщина… Странно, но мне совсем не было бы страшно еще сделать такое прерывание беременности. Я чувствовала, что это никак не повлияет на мою духовную жизнь, как не может влиять на нее любая незначительная болезнь… Лазар предложил пойти к Софи, посоветоваться… — Иди, — сказала я. — Я не пойду… Я знала, что Софи не захочет ему ничего советовать… Она умная… Он пошел… Вернулся растерянный, и сказал, что Софи очень твердо сказала, что именно по таким вопросам ничего советовать не будет ни ему, ни мне, и велела ему уйти, даже кофе не дала… Он попробовал презерватив, но это оказалось так противно и ему и мне; так нельзя было; как будто жизнь теряла какой-то свой тайный смысл, какую-то самую тайную свободу… Тогда Лазар сказал, что пусть у нас не будет телесной близости. Он знал, что я сейчас закричу, что у него есть другие женщины… Потому он даже приподнял руку, словно уже останавливал меня, и сказал, что совсем пусть ничего не будет, ни с кем, и пусть я этого не боюсь… Он правду говорил, и у него хватило бы силы на это. Но я слабее, и у меня уже не хватало таких сил; жить без него, без его тела, у меня бы мысли и чувства смешались, помутились, я не могу так жить, без него… Я сказала, что он не должен думать о детях, пусть я это буду решать, и ведь по логике природы я должна это решать… Конечно, он постепенно успокоился… Я не хотела детей после нашего сына… Мне и сейчас кажется, что любимый ребенок бывает один, а все остальные — их меньше любишь… Приходилось еще делать эти прерывания беременности… Лазар, кажется, привык, но я чувствовала, что он всякий раз мучается… И девочки родились, потому что, я знаю, ему было приятно чувствовать, что он него родится новое живое существо… Когда наконец-то мы переехали в эту двухкомнатную квартиру, он сразу сказал, что пусть у нас будет трое детей, ведь у нас теперь есть квартира… Мы ночью разговаривали, и он сказал, что с тремя детьми он уже не будет чувствовать себя убийцей… Я не стала уже разубеждать его, говорить, что он не убийца… Если у человека такое глубинное убеждение о чем-нибудь, зачем оскорблять его, пытаясь его переубедить… Так родилась наша младшая девочка… После нее у меня обострился туберкулез… И больше не было беременностей; может быть, это связано с болезнью легких… Мне кажется, Лазар больше любит дочерей, чем сына… Сын появился на свет как-то естественно; а дочерей он, словно бы сам спас от небытия… Лазар мне говорил, что его мучает мысль, что болезнь обострилась после рождения девочки… Он снова чувствовал себя виновным, ведь он так хотел, чтобы она родилась… Теперь он обвинял себя в том, что не думал обо мне… Но я ему говорю, что такого чудесного человека, как он, вообще не бывает на свете, и это счастье, что я увидела его и что он со мной… А странно, я не помню, как я его увидела в первый раз… Кажется, в какой-то аудитории в университете…

* * *

Но как же это получается?… Я?… Ничего… ни с кем… Придумываю?… Нет… Как вам объяснить… Просто нужно так, и я рассказываю… и ничего не могу изменить в своем рассказе…

Но все-таки почему?… Почему это именно такой Лазар получается?… Я всем сердцем хочу, чтобы он был другим; но я знаю, это он, и я люблю его…

В самой этой глубине моего подсознания, будто комок в горле, — одно какое-то чувство, ощущение, что я не заслуживаю другого Лазара… Почему?… Я хочу видеть его другим, я не знаю его до конца… Значит, фантазия не спасает от реальности… Но это плохая фраза… Но мой Лазар… и, может быть, еще…

* * *

Нет!.. Будем говорить о чем-то другом… Но я не должна об этом думать, потому что это грязное… Теперь я лежу в палате, где только одна кровать, и я одна… А когда я лежала в другой палате, где было еще пять женщин, я плакала от отвращения… А они говорили не бог знает о чем; просто о мужчинах, о детях, о прерывании беременности… Но почему они такие злые, грубые, грязные? Может быть, они изменятся, если в этом мире людям не будут насильно менять имена, и не будет газовых камер, и будет больше демократических свобод?… Странно, но я все-таки надеюсь, что они, может быть, изменятся тогда, хотя бы немножко… Наверное, я идеалистка… Но когда я слышу, как они разговаривают, мне хочется, чтобы когда наконец я найду Лазара, у нас с ним не было бы этих близких, интимных отношений; чтобы мы были чистыми… Но все-таки Лазар — это Лазар… С ним я не могу стать грязной…

* * *

Так… теперь дальше…

* * *

Меня еще не положили в больницу, и мы пошли с Лазаром купить ему куртку… В магазине он стоял перед этим большим зеркалом и примерял куртку… Я на него сердилась, указывала ему, он послушно поднимал руки, поворачивался… Вдруг я почувствовала с удивлением, что он смотрит прямо в зеркало… Я тоже посмотрела… Я стояла у него за спиной… выглядывала… И я увидела, что он не видит меня. Видит только свое лицо. Чудесно прекрасное, почти мальчишеское лицо, с большими изумленными глазами, полными надежды… Машинально он снял очки и мальчишеским жестом зажал их в горсти… Мне так захотелось поцеловать его, где одно такое крохотное пятнышко сбоку на шее, будто крупинка. Я всегда это местечко целую… никто бы не заметил… но я не осмелилась, как будто бы это уже не был мой муж, как будто бы я уже не имела права поцеловать этого отдаляющегося от меня человека…

* * *

Эти глупые фальсификации, эти диссертации — «Критика буржуазных фальсификаторов истории болгарского рабочего класса» — сачма[8]!.. Но все это кончится…

* * *

Мой Лазар… Эта его хозяйка (мы так ее называем, даже наша маленькая знает это «хозяйка»)… когда строили дачу для ее дочери и она велела, чтобы Лазар работал, как простой рабочий… Я помню его, усталого, испачканного известкой… кандидат исторических наук… Ничего!.. Все-таки теперь рукопись уже передана… Мой Лазар не раб, душа у него живая, настоящая!..