Наталия Вронская

Забавы Амура

1

Любава сидела в высокой траве и пряталась. Стебли скрывали ее с головой от постороннего взгляда, и она имела полную возможность спокойно предаваться своим мыслям и мечтам. Далеко забралась она от дома. Если даже встать в полный рост, не увидишь родных стен. Она бы еще долго просидела тут в полном одиночестве, но надо было возвращаться. Третий час уже. А ровно в три батюшка сядет обедать. Такой он человек, что все делает по часам и не любит, когда его обычаи нарушаются. Николай Платонович Багров — барин строгий. Ни людям своим, ни дочери спуску не дает. Ах, как не хочется идти! Солнце припекает вовсю, жарко… Ну да Любава сама виновата! Нечего было так далеко забираться.

Вздохнув, девушка поднялась и огляделась. Никого вокруг, так и есть. Отряхнув платье и расправив его, она довольно быстро пошла к дому. Через двадцать минут, когда Любава окончательно запыхалась, показались крыши родной усадьбы, тонущие в зелени дубов и лип. Красота! Но то летом, а осенью сделается еще прекраснее, когда листва пожелтеет да покраснеет.

Впереди — скучный обед с батюшкой, который всегда ею недоволен, но уж после ей опять никто мешать не будет. Сядет она одна в беседке с книжкой или пойдет на конюшню, велит седлать Ветерка… Спасибо и то, что не запрещено ей верхом ездить. В округе ни одна из девиц не умеет сесть на лошадь. А она хоть в дамском, хоть в мужском седле — запросто. А еще может и оседлать, и расседлать лошадь. Знал бы папенька! Но говорить ему об этом никто не станет. Да еще есть у Любавы один секрет, совсем уже тайный. Жил у Николая Платоновича старый пленный шведский офицер, которого, когда был он еще молодым человеком, батюшка взял в бою его в полон. С тех пор много лет минуло. Сначала Юста Юльевич, как его нынче звали, жил неволей в поместье, затем привык и теперь уж тут почитался вроде своего. С детства Любава, брошенная на произвол судьбы и собственных стремлений, крутилась подле Юсты, как она звала его. То стрелять на охоту с ним запросится, то пристанет — научи, мол, фехтовать, и все тут! И ведь учил старый солдат! Больно хороша и шустра была девчонка. Да и жаль было малышку… Николай Платонович зря ее обижал. Ну экая невидаль: мать в родах померла. Да у кого не бывает? Что ж теперь, и девчонку утопить следом? Радовался бы, что наследница растет, да еще такая бойкая! Но нет, барин и видеть ее не хотел. А когда узнал, какое имя ей по святцам выбрали, изругал попа. Многие советовали Николаю Платоновичу снова жениться, чтоб горе свое развеять. Однако тот, будучи совершеннейшим однолюбом, а может, по какой другой причине, жениться более не желал. Жил отшельником, ни к кому не ездил, нигде не показывался. Вел хозяйство, охотился, коротал вечера за старушечьими сказками, на которые мастерица была старая нянька его жены-покойницы, доставшаяся Николаю Платоновичу вместе с приданым супруги. Да прикрикивал на Любаву, которой по другим поводам не замечал или делал вид, что не замечает.

Злые языки много чего говаривали про старого Багрова да про дочку его. Но Николай Платонович был богат, поэтому как ни крутили кумушки, как ни сплетничали, а все же в округе многие почли бы за честь породниться с таким человеком. Да и сам Николай Платонович, дочь хотя и не любил, а последний год уже задумывался о том, за кого бы ее замуж пристроить. Он бы, конечно, вовек не собрался ей пару найти, ежели бы то было только для нее надобно. Но Багров всегда хотел остаться один в поместье и чтобы Любава не мешала бы его одиночеству. Пока была она малолеткой, то куда же ее отдашь? Николай Платонович только запрещал к нему ее выносить, велел держать подальше, в детской комнате, которую обустроил в противоположном от своих покоев конце дома. Теперь же волей-неволей, а дочь приходилось видеть часто. Было ей уже семнадцать лет, и стала она совсем барышней.

Николай Платонович не имел привычки размышлять о дочери, но последнее время все чаще сравнивал ее с покойной матерью. Анна Петровна, жена его, была весьма красивой женщиной, пышной, цветущей. Любава же, при том, что хороша была лицом, обладала каким-то мальчишеским сложением. Худа, даже тоща, как нередко говаривал ей Николай Платонович в глаза, упрекая в подобном недостатке. Но и лицо ее было не так кругло и румяно, как в моде было и нынче, и лет двадцать назад, форму имело продолговатую, цвета было бледного и, хотя не было в нем ни одной приметы, свойственной нынешним красавицам — белым, румяным да чернобровым, — все же было приятно на него посмотреть. Столько было в нем задору и привлекательности.

Призадумавшись о дочери, Николай Платонович призадумался и о женихе. И, верно, долго бы еще думал да соображал, ежели б не некоторые обстоятельства.

Как-то на Святки, минувшей зимой, когда в одну ночь все дороги замело так, что ни пройти, ни проехать, постучался к ним в Дом путник. Молодой человек лет двадцати пяти оказался сыном их ближайшего соседа, помещика Минина, возвращавшегося из заграничного путешествия под родной кров. Багров гостя принял, обогрел, накормил, побеседовал с ним.

Надо заметить, что молодой Минин, по имени Аркадий Дмитриевич, был препустейший субъект. Три года прожил он в Париже, после того около года в Петербурге, где нахватался самых разных столичных обычаев. Выглядел он совершеннейшим франтом: чулки цвета шампань, панталоны розовые, камзол лиловый, а под ним тонкого, золотого шитья жилет. Белый кружевной галстук выбивался из-под подбородка, весьма невыгодно оттеняя желтоватое округлое лицо. Аркадий Дмитриевич и болтун был преотменный, что тут же и выказал, расшаркавшись перед хозяином и его дочерью, за которой живо было послано. Все те три дня, что вынужденно прогостил он в доме Багровых, запертый снежной бурей, он рассказывал о своем блестящем положении в обществе, о батюшкином состоянии, о преобразованиях, которые намерен был осуществить в имении, чем надоел всем страшно. А уж когда стал волочиться он за Любавой… Девушка едва сдерживала смех. Николай Платонович и сам с трудом терпел этакого щеголя и пустозвона, но, однако…

Размышляя наедине с самим собой, Николай Платонович признавал, что видеть и слышать молодого Минина для него испытание похуже зубной боли. Но, с другой стороны, человек он богатый. Багров знал его отца за человека с достатком, поэтому, не слушая разглагольствования самого Аркадия Дмитриевича, совершенно точно знал размеры его состояния. К тому же был он молод, не женат. Да и старый Минин, отец его, как-то говаривал, что не прочь бы породниться с соседушкой. Конечно, муж из Аркадия Дмитриевича хороший вряд ли выйдет, зело глуп и неразумен… Но, с другой стороны, умная женщина найдет свою выгоду в любом положении, ежели захочет.

Размышляя таким образом месяца три и ничего не говоря о том дочери, Николай Платонович решил выдать ее замуж за Аркадия Минина. Для того спервоначалу отправился он к соседу, Дмитрию Ивановичу Минину, переговорил с ним обо всем, заручился согласием и… И в тот же день ввечеру сказал дочери:

— Ну, Любовь Николаевна, готовься… Осенью замуж пойдешь. Я бы, конечно, так долго не тянул, да будущий твой свекор того желает. Говорит, подготовить надобно жилье для молодых, то да се… Впрочем, приданое тебе тоже надобно справить…

— Что? Замуж? А за кого? — Любава сидела против отца и спокойно, с затаенной насмешкою поглядывала на него.

Николай Платонович ничего такого не замечал, потому что, по обыкновению, на дочь не смотрел, а потому преспокойно продолжил:

— За Аркадия Дмитриевича Минина, соседа нашего. Помнишь, того, что зимой был у нас и гостил три дня.

— Что же, он руки моей просил? — спросила девушка.

— Нет. Зачем? Мы с отцом его все обговорили, да и будет с вас… Теперь хватит, ступай. Подумай, что тебе надобно будет, да насчет дня для венчания. Выбор за невестой, — равнодушно прибавил Багров.

— Хорошо, папенька, — Любава встала и замерла в почтительном реверансе родителю.

Вернувшись в свою комнату, она не зарыдала, не стала бегать из угла в угол, не стала страдать и вообще ничего такого не сделала. Она просто сказала сама себе:

— Замуж? Вот еще… За индюка такого…

Потом, накинув капот, вышла на двор и прямо пошла на кузню. В кузне работал сын ее кормилицы, а ей вроде как молочный брат — Федор. Хотя был он старше ее лет на пять, Любава считала его именно своим молочным братом. Был он товарищем ее детских игр, много раз бывал наказан за ее проделки, но к барышне питал привязанность и покровительствовал ей, насколько сие было возможно в ее положении. Любава вошла туда, не смущаясь страшным жаром, исходившим от печи и стуком нескольких молотов о наковальню. Несколько минут она смотрела на огонь, на кузнецов, выковывавших что-то по приказу ее отца. Наконец, ее заметили. Один из старых бородатых мастеров указал Федору на нее, и тот, обернувшись, наконец тоже увидел Любаву. Кивнув головой на дверь, он шевельнул губами. Любава поняла, что он сейчас выйдет, следом за ней. Девушка, развернувшись, вышла на свежий воздух, показавшийся ей очень прохладным, после жара кузницы. Через минуту появился и Федор.

Кузнец был дюжим бородатым молодцем, косая сажень в плечах. Как всякий кузнечный мастер, почитался он в деревне немного колдуном, и отношение к нему, несмотря на его молодой возраст, было весьма уважительное. Николай Платонович выписал ему вольную еще года два назад. Тот, каким-то неведомым путем сумел набрать денег и выкупиться из крепости. Хотя Багров был и недоволен, но отказывать не стал. Федор же, откупившись, продолжал работать в Багровской кузне, не стремясь уйти в город или перейти на другое место.

— Послушай, Федор, — без обиняков начала Любава, повернувшись к парню. — Не хочется ли тебе уехать отсюда?

— Уехать? — прищурился кузнец. — Что же, можно… А что, нужда какая есть?

— Есть. Я бы, конечно, Юсту попросила, но он уже стар, да и не поедет. Куда ему приключения наживать!

— А что за приключения? — Федор с интересом посмотрел на Любаву.

— Да, вишь, батюшка меня замуж отдать надумал…

— Дело известное, — усмехнулся он.

— Ты не смейся. — Любава строго сдвинула брови и посмотрела на него, обдав холодом.

— Хозяйский какой у тебя взгляд, барышня. — Федор прикинулся обиженным.

— Что же, какой есть.

— А ты, стало быть, замуж не хочешь?

— Как есть не хочу. — Любава прищурилась. — Я, конечно, дожидаться никого не стану. Надо будет, одна уеду…

— Поймают, — равнодушно заметил кузнец.

— Без ума, так, конечно, поймают. А с умом-то и нет…

— А с умом — это как?

— А так. Я переоденусь мужчиной, сяду на коня, и поминай как звали. Искать-то станут девицу? Конечно, одной мне трудно будет обойтись, но вот, если со мною поедешь ты… Барин со слугою — дело и вовсе иное!

— Я кузнец, а не слуга, чем я помогу? Я служить не умею, — пробормотал Федор.

— Э, да ты обиделся никак? — рассмеялась Любава. — Будет тебе, не дуйся. Слушай, ну неужели тебе тут не прискучило? Ты же свободный человек! Ну я понимаю — крепостной, в чужой воле. А так… Все в кузне да в кузне! А вокруг столько всего интересного!

— Да, интересного… Как голову лихие людишки на дороге снимут, так и весь интерес, — ответил кузнец.

— Да ты никак струсил? — Любава наклонилась прямо к нему, блестя глазами. — Ну, струсил?

— Да вот еще, — подбоченился Федор. — Не струсил, только…

— Что — «только»?

Кузнец помолчал, глядя на девушку.

— Ладно! — махнул он рукой. — Я и впрямь чтой-то засиделся у батюшки твоего. Да и ты… Как бы не того…

— Ну чего еще?

— Как бы не пришибли дорогой-то, вот чего! — разозлился вдруг Федор. — Ты мне все же, как сестра, хотя и барышня, — неловко прибавил он. — Я… это… ну…

Любава улыбнулась:

— Да знаю… И ты мне, как брат, оттого я к тебе и пришла, а не к кому другому.

— А Юста? Ты же к нему поначалу хотела?

— Да это я так, к слову. К Юсте пойди! Тот же со страху все папеньке доложит, вот радости-то будет…

— А платье мужское у тебя имеется?

— Вот! — воскликнула Любава. — Нету… Одно хорошо — шпага есть да денег немного…

— А у барина Николая Платоновича с молодых лет не осталось ли чего? — посмотрел на нее кузнец.

— Верно! Вещи, конечно, старомодные, но это не беда… — Девушка говорила, как бы размышляя вслух. — Мало ли — молодой барин из провинции… Каких только чудаков не бывает? К тому же новым платьем в городе разжиться, поди, можно?..

— Да, как же? К портному для такого дела не пойдешь…

— А я готовое куплю… Впрочем, это мы потом все уладим. — Любава схватила кузнеца за руку. — Ты лучше вот что скажи: верхом ехать можешь?

— Обижаете, Любовь Николаевна. Отчего же не мочь? Могу! Я же, прежде, на конюшне прислуживал. А как мы коней раздобудем?