— Элиза!

Он в изумлении застыл на месте. Могу себе представить, какое я представляла собой зрелище: в одной сорочке, красная и грязная. Но его внешность была еще более шокирующей. Отец, которого я считала умершим, выглядел так же, как всегда. Его обветренное лицо как всегда подозрительно хмурилось, а плечи ссутулены. Но он был здоров.

— Я думала... Я думала, ты умер, — выдавила из себя я.

— Я то же самое думал о тебе.

Мы стояли, глядя друг на друга, как два привидения.

— Мама, — прошептала я, — она сказала...

— Она жива? — удивленно спросил отец.

Я покачала головой.

— Ее больше нет.

— Да, я так и думал. Я думал, что, возможно, она умерла еще вчера, но наверняка знать не мог.

Как он мог не знать, жива его жена или умерла?

— Разве ты за ней не ухаживал? — спросила я.

Его лицо превратилось в темную маску. Такое выражение я видела всякий раз перед тем, как он меня избивал.

— Я делал все, что мог, мисси. Я смотрел, как по очереди умирают мои животные, пока у меня не осталось лишь несколько кур да лошадь. Пока ты валялась в постели, я хоронил своих мальчиков. Четверо моих сыновей умерло.

От моего внимания не ускользнуло то, что он упомянул скот раньше, чем детей.

— Ты считаешь, что я должен был оставаться в этом доме, рискуя своей жизнью? — спросил он. — Кто, по-твоему, каждое утро оставлял у двери воду и еду? Как смеешь ты говорить, что я не заботился о своей семье?

Возможно, он и помогал нам жить. Но я не собиралась ему благодарно кланяться за такие крохи внимания.

— Я спал здесь, в соломе, — продолжал он. — Но теперь, когда ты поправилась, ты можешь привести дом в порядок. А я для разнообразия смогу поспать в собственной кровати.

— Ты забыл спросить о Нэрне.

Отец смотрел на меня. В его взгляде не было ни горя, ни надежды. Он был выжидательным.

— Мне кажется, он выживет.

— Отлично, — кивнул отец. — Он сильный. Мне понадобится его помощь, чтобы привести в порядок поля.

— Он не сможет пахать, — резко возразила я. — Он даже стоять не может.

— Он скоро окрепнет. А пока ты будешь за ним ухаживать. На других фермах тоже умирали животные, но мы пострадали сильнее всех. Те, кого беда обошла стороной, присылали нам мясо и пироги. Этого хватит, чтобы спасти нас от голодной смерти. Я покажу тебе, что припас в хлеву, и сегодня вечером ты сможешь что-нибудь приготовить. Начни с того, что помойся. Надень какое-нибудь из платьев своей матери.

Она еще не легла в могилу, а он уже требовал, чтобы я рылась в ее вещах. Гнев, который я подавляла столько лет, поднялся в моей груди, как река, в половодье покинувшая берега.

— Я приведу дом в порядок ради брата, а не ради тебя.

Мое вызывающее поведение застало его врасплох, и он в изумлении замер на месте.

— Сразу после похорон я уеду в Сент-Элсип. Мама договорилась о том, чтобы меня взяли ко двору.

Ложь с такой легкостью соскользнула с моих губ, что я сама почти поверила в то, что это правда.

— Ко двору? — Его глаза широко распахнулись, а нижняя челюсть отвисла. Впервые в жизни мне показалось, что он вот-вот расхохочется. — Да тебя и на порог замка не пустят.

— Хуже, чем здесь, мне там не будет, — ответила я.

На это ему ответить было нечего. Весь остаток этого бесконечного дня я мыла и чистила, пока мои руки не покраснели и не начали саднить. Я остановилась, только когда у меня так сильно закружилась голова, что мне показалось — еще немного, и я упаду в обморок. Отец завернул мамино тело в простыню, бормоча что-то о собственной расточительности. Он сказал, что завтра договорится с местным священником относительно похорон, а пока она может полежать в хлеву. Перед тем как отец унес ее из дома, я попросила его оставить меня с ней наедине, чтобы я могла помолиться. Не успел он выйти за дверь, как я упала на колени возле мамы и шепотом излила ей все, что было у меня на сердце. Я сказала ей, что очень ее люблю, и повторила свое обещание — она сможет мной гордиться. Все это время мои пальцы ощупывали подол ее нижней юбки, а ногти вспарывали нитки шва. Наконец, гладкие металлические диски скользнули в мою ладонь. Пять серебряных монет. Итог маминой жизни, проведенной в тяжелом труде. Я сунула их в башмак и выбежала из дома прежде, чем отец успел заметить мои красные глаза и мокрые щеки.

Все последующие дни, пока я постепенно оживала, я видела отца только за столом. Мне есть не хотелось, и поэтому я просто заставляла себя принимать пищу, зато радовал Нэрн, к которому мало-помалу возвращались силы. Иногда, дождавшись, пока отец вернется в поле, я давала ему добавку. Я ни разу не видела, чтобы мой брат плакал. Едва поднявшись на ноги, он большую часть времени ухаживал за животными или помогал отцу бороться с сорняками. Я понимала, что ему не хочется находиться в доме, видевшем столько смертей.

Маму похоронили в ясный солнечный день в могиле, вырытой рядом с могилами ее сыновей во дворе местной церкви. Я впервые присутствовала на похоронах и только задним числом поняла, что священник постарался завершить погребальную службу как можно быстрее. Скорее всего, отец поскупился на оплату. Какой бы поспешной ни была церемония, я ощутила, что на какое-то мгновение мое горе стало чуть менее тяжелым, как будто сам Господь призывал меня утешиться. Маму и братьев встретили на небесах с распростертыми объятиями. Их страдания закончились.

На следующее утро, как только рассвет начал вытеснять ночной мрак, я спустилась с нашего спального чердака и, прокравшись мимо храпящего на кровати отца, собрала маленький узелок с вещами. Я взяла с собой сорочку, пару зимних чулок, несколько иголок и моток ниток и небольшую буханку хлеба. Я осторожно открыла сундук с вещами родителей и достала из него лучшее мамино платье, которое она надевала только по воскресеньям. С годами оно обтрепалось и покрылось пятнами. Сразу было видно, что оно принадлежит бедной крестьянке. Но оно было сшито из более качественной ткани, чем мои лохмотья, и я быстро натянула его на себя.

Услышав у себя за спиной шорох соломы, я обернулась и увидела, что сверху на меня смотрит Нэрн. Я улыбнулась брату, но он только хмуро кивнул и отвернулся. После всех пережитых потерь у него, наверное, уже не оставалось сил оплакивать еще и мой уход из дома. Вот так я и попрощалась с единственным домом, который когда-либо знала.

Я направилась к дороге, ведущей в деревню. Где-то вдалеке маячило мое будущее, и влечение к нему было гораздо сильнее терзавшего меня страха. Где я взяла силы шаг за шагом двигаться навстречу неизвестности? Ведь я была совершенно одна, и защитить меня было некому. Я до сих пор не могу объяснить, почему я с такой непоколебимой решимостью устремилась в замок. Все, что я могу сказать, это то, что я ощущала зов. Манил ли меня к себе Господь, или это было дьявольское искушение, этого я не знаю по сей день.

Или знаю, но не хочу себе в этом признаваться?

Что, если Миллисент в поисках последователя издала зов, который могла услышать только я и которому я была бессильна сопротивляться? Было бы безумием поверить в нечто подобное. Но как еще объяснить увлекавшую меня вперед уверенность? В основании любой великой легенды лежит история расставания с невинностью и наивностью. Возможно, именно в этом и заключалась моя роль. Я понятия не имела о том, какие возможности ожидают меня впереди, чтобы поднять меня на невообразимую высоту и навеки пронзить мое сердце невыносимой болью.

2

В замок

Два дня спустя стиснутая со всех сторон свиньями и овцами я на тряской повозке въехала в Сент-Элсип. Удача улыбнулась мне, ускорив мое путешествие, потому что не успела я пройти и мили, как меня догнали фермер с женой, двигавшиеся в том же направлении, и предложили меня подвезти. Предвкушение чего-то удивительного было настолько сильным, что при первом же взгляде на цель моего странствия меня охватило разочарование. Ветхие здания на окраине города были неотличимы от скромных сельских хижин, оставшихся позади. Но затем повозка повернула за угол, и я его увидела. Передо мной был массивный холм, на вершине которого взметнулись к небу каменные башни. Замок. С этого расстояния были видны только внешние стены, но у меня все равно екнуло сердце. Я как будто наяву услышала мамины слова. Они звучали так отчетливо, словно она сидела рядом со мной. Это было самое удивительное место, которое я когда-либо видела.

Как мне в этот момент ее не хватало! Я только сейчас понимаю, что мое неукротимое желание войти в эти ворота подстегивалось горем. В глубине души я надеялась, что в этих величественных залах все еще витает дух моей мамы.

Мы ехали дальше, и скромные жилища вскоре сменились крепкими, теснящимися друг к другу особняками, а таверн стало больше, чем церквей. Продвижение нашего фургона замедлилось, потому что нам приходилось соперничать за место на дороге с другими повозками и всадниками. Меня охватило тревожное ощущение того, что окружающий мир на меня наступает. Улицы кишели людьми, пробирающимися среди колес и копыт. Здания становились все выше, заслоняя небо. Я запрокинула голову, но все равно не разглядела крыши.

— Вот мы и приехали, — провозгласил фермер, мистер Фитц, на протяжении всего странствия исполнявший роль моего опекуна.

Мы въехали на просторную площадь, окруженную лавками и высокой каменной церковью. Со всех сторон сюда стекались улочки, а центральная часть была вымощена булыжниками и отведена животным всех размеров и мастей: коровы с одной стороны, свиньи с другой, а существа поменьше, наподобие кур и певчих птиц, посередине. Шум, производимый как людьми, так и животными, был просто невообразим. Окончательно растерявшись, я вцепилась в край повозки. Миссис Фитц положила руку мне на плечо, но я с трудом расслышала, что она мне говорит.

—  Пойду разузнаю насчет твоей тети. Мы не уедем, пока не пристроим тебя.

Я тупо кивнула и не двигалась с места, пока мистер Фитц выгружал своих животных. Вокруг меня толкались и кричали люди, и их голоса, смешиваясь, какофонией обрушивались мне в уши. Я подумала, что мне никогда не освоиться в этом месте.

— Тебе повезло, моя девочка, — произнесла, появившись рядом со мной, миссис Фитц. — Ленточник рассказал мне, как найти дом твоего дяди. Пойдем, я тебя отведу.

Я с благодарностью ощущала у себя на спине ее ладонь, пока мы, расталкивая толпу локтями, пробирались мимо пугливых лошадей и нетерпеливых покупателей. Мы свернули в темную узкую боковую улочку, но вдруг она всей рукой отпихнула меня в сторону, заставив распластаться на стене какого-то дома. Жидкость выплеснулась на землю нам под ноги, и, подняв голову, я увидела кувшин, тут же скрывшийся в окне над нами.

—  Подумать только! — возмущенно воскликнула миссис Фитц. — Эти горожане мнят о себе невесть что, но ты никогда не увидишь, чтобы деревенский житель выливал содержимое ночного горшка в окно.

Скривившись от отвращения, я осторожно обошла вонючую лужу.

Одна кривая улочка сменяла другую, и постепенно улицы и дома становились все шире. Теперь вместо рабочих в забрызганных грязью робах и нахмуренных мамаш, волочащих за собой своих чумазых ребятишек, нам встречались изящно одетые леди и джентльмены, в чьей осанке сразу чувствовалось благородное происхождение.

— Должно быть, это здесь, — кивнула миссис Фитц на дом, перед которым мы остановились. — Кирпичный дом с красной дверью.

Справа от меня над простой деревянной дверью висела вырезанная также из дерева туфля. С другой стороны я увидела два забранных железными решетками окна. Я подняла голову — дом оказался трехэтажный. Размеры здания так меня напугали, что я поняла, какой ошибкой с моей стороны было явиться к тете без предупреждения. Ведь она отказала своей сестре в крыше над головой, когда та нуждалась в ней больше всего на свете.

Миссис Фитц постучала, и дверь почти мгновенно открыл мужчина средних лет в коротком черном жакете и черных чулках. Он с каменным лицом смотрел на нас, и я подумала, что это, возможно, и есть мой дядя.

У миссис Фитц было больше опыта в определении статуса человека по одежде, и она обратилась к нему как к слуге.

—  Это дом Агны Диппер? Эта девушка ее племянница. Мужчина осмотрел меня с ног до головы, как будто я была покупкой, доставленной ему с рынка, и приоткрыл дверь чуть шире.

— Мадам дома. Я доложу о вас.

Я осторожно переступила через порог, затем оглянулась на миссис Фитц.

— Удачи тебе, малышка, — произнесла она, похлопав меня по спине, и поспешно ушла.

Мужчина, отворивший дверь, уже удалялся по коридору, и я заторопилась за ним. По пути я заглянула в одну из комнат: гостиная с резными деревянными стульями, расставленными перед просторным камином с одной стороны, и сверкающий обеденный стол, также окруженный стульями, — с другой. С тех пор мне довелось увидеть такие богатства, что сейчас бы меня это уже не удивило, но тогда я была потрясена тем, что человек одной со мной крови может жить в подобной роскоши.