Гена! Я очень рада, что ты мне написал. Давай больше не вспоминать эту глупую историю с Ником. И вообще, давай не вспоминать прошлого! Во вторник, после школы, я свободна. Если тебе до сих пор по каким-то причинам страшно и стыдно мне позвонить, сообщи свой номер. Ведь я его не знаю! Буду ждать.

Люся.

7

Нет, Лу не стала рассказывать Черепашке о том споре. Но сидеть сложа руки и спокойно наблюдать, как ее лучшая подруга второй раз падает в одну и ту же пропасть, она просто не могла. Лу решила действовать через Лелика. Предварительно выведав у Люси о времени очередной съемки, она позвонила Елене Юрьевне. Лу заявила, что речь пойдет о жизненно важных вещах. Не на шутку встревоженная женщина без лишних вопросов согласилась на встречу. Тем более, что ей и самой все эти дни было как-то не по себе: поведение дочери настораживало.

– То-то я смотрю – два дня ходила как в воду опущенная, а потом веселой такой стала – шутит, смеется... – Елена Юрьевна вздохнула. – И молчит, главное, как партизан!

– Вот и поговорите с ней сами! – Лу подула на дымящийся в чашке кофе.

Они сидели на кухне. За окном шел дождь. И хотя на часах было три часа дня, Елена Юрьевна включила верхний свет.

– Не люблю такую погоду. На душе сразу неуютно делается... Вот и зажигаю свет во всех комнатах. – Лелик нервно накручивала на палец льняную клетчатую салфетку. – «Поговорите!» – передразнила она Лу, с неожиданной злостью отбросив салфетку в сторону, будто в том, что происходило с ее дочерью, виноват был именно этот клетчатый лоскут. – Легко сказать! Во-первых, Люся-то мне ничего не рассказывала, а во-вторых, даже если расскажет, что я могу сделать? Она ведь уже взрослая!

– Она-то взрослая, зато вы – как маленькая! – возмутилась Лу. – Чья Черепашка дочь, ваша или моя?

– Моя, – не стала возражать Лелик.

– Тогда скажите, что не позволите какому-то подонку калечить ей жизнь, скажите, что в одну реку дважды не входят! Про больницу напомните, в конце концов!

– Ну, про реку, пожалуй, еще, куда ни шло... – с сомнением в голосе протянула Елена Юрьевна. – А про подонка… – Она запнулась, будто само это слово было труднопроизносимым. – И про больницу ни за что не стану говорить! Это жестоко, – закончила фразу Люсина мама и тряхнула волосами.

– А по-вашему, лучше будет, если Черепашка снова туда угодит? – продолжала наступать Лу. – Или вы верите, что этот негодяй ни с того ни с сего воспылал к Черепашке неземной любовью? Полгода назад бросил, а сейчас вдруг воспылал? С чего бы это? – Лу возмущенно вскинула брови. Ее черные глаза округлились. Казалось, еще секунда – и из них посыплются искры.

– Ну, мало ли... – нерешительно пожала плечами Елена Юрьевна.

– Да просто перед друзьями порисоваться захотелось! Еще бы! Сама ви-джей Черепашка за ручку с ним ходит!

– Ну хорошо, – уступила наконец Лелик. – Только ты позволишь сказать Люсе... о нашем разговоре?

– Разумеется, – решительно кивнула Лу. – Если хотите, я могу сама это сделать! Что тут такого?

– Нет, нет, не нужно. – Елена Юрьевна энергично замотала головой. – Лучше уж я.

По дороге домой Лу очень гордилась собой и чувствовала себя почти героем. Ведь одному Богу было известно, каких усилий стоило ей сдержаться и не рассказать Лелику всей правды об этом негодяе! Хотя несколько раз ее прямо-таки подмывало это сделать.


– Ты же говорила, что во вторник у тебя нет съемки, – начала издалека Елена Юрьевна, глядя, с каким усердием Черепашка занимается своим макияжем. Вот уже сорок минут она крутилась перед зеркалом, подбирая румяна в тон губной помаде.

– А ее и нет! – небрежно бросила Люся и улыбнулась своему отражению.

Сегодня она очень нравилась себе. Особенную же свежесть лицу придавали, как казалось Люсе, две соломенного цвета пряди, которые она высветлила вчера вечером, без спросу воспользовавшись маминым осветлителем.

– Куда же ты собираешься? – В голосе Елены Юрьевны проступили совершенно не свойственные ей интонации. Сейчас ее голос звучал требовательно и несколько даже раздраженно.

Черепашка с удивлением посмотрела на маму:

– А почему ты спрашиваешь? Да еще таким тоном?..

– А каким же тоном прикажешь спрашивать, если я вижу, что моя дочь вот-вот совершит непоправимую ошибку?

– Что с тобой, мам? – Черепашка резко развернулась на крутящемся, от пианино, стуле. – Ты это о чем?

– Не о чем, а о ком! – Елена Юрьевна чувствовала, как учащенно забилось вдруг ее сердце. Она понимала, что делает сейчас что-то не то или не так, но давать задний ход было уже поздно. – Я говорю о Гене Ясеновском, – произнесла Елена Юрьевна, понизив голос. – Ведь ты сейчас идешь к нему, или нет? – с робкой надеждой в голосе спросила она. А потом вдруг выкрикнула неожиданно для самой себя: – Я не позволю! Слышишь, не позволю этому мерзавцу ломать твою жизнь второй раз!

Люся молчала. Она смотрела на маму невидящим взглядом. Как будто бы сквозь нее смотрела. Никогда раньше Елена Юрьевна не позволяла себе разговаривать с дочерью в подобном тоне. Но ведь и Люся никогда не вела себя так скрытно! Она всегда делилась с мамой, просила у нее совета, прислушивалась к ее мнению...

– Пойми, Люсенька! – Теперь в голосе Лелика слышались отчаяние и с трудом сдерживаемые слезы. – В одну реку дважды не входят! Вспомни, как он поступил с тобой! Неужели ты все забыла? Так быстро? Ну подумай, чего это он вдруг вспомнил о тебе? По телевизору увидел – вот и вспомнил!

– Неправда! – одними губами прошептала Черепашка. – Замолчи, я тебя очень прошу!

– Не буду я молчать! Твоя беда в том, что у тебя нет гордости! Такое не прощают! Ведь он опять бросит тебя! Позабавится и бросит! – Слова эти прозвучали хлестко, как удары кнута.

Черепашка вздрогнула и отвернулась. Спустя несколько секунд она медленно поднялась со стула и, глядя матери прямо в глаза, спросила:

– Ты читала мою почту?

– Еще чего! – вскинулась Елена Юрьевна.

– Тогда откуда ты узнала про Гену?

– Ко мне приходила Лу...

– Что вам всем от меня нужно? Оставьте нас в покое, слышите, вы?! Это моя жизнь! Не лезьте в нее своими… – Черепашка не смогла договорить, захлебнувшись слезами, – они покатились из глаз неожиданно, и Люся, размазывая по щекам горячие слезы, а вместе с ними и румяна, которые минуту назад так тщательно наносила, кинулась в прихожую. Рывком сорвала она с вешалки ветровку, схватила рюкзак и, хлопнув дверью, выскочила на лестничную площадку.


По ее неуверенным и в тоже время порывистым движениям Гена понял: у Черепашки что-то произошло. Теперь он стал необыкновенно чутким к каждому ее жесту, к каждому вздоху. Ему даже казалось, что иногда он слышит Люсины мысли.

Они гуляли по аллеям Парка культуры. Больше всего ему хотелось сейчас обнять Черепашку, прижать к себе и тихо спросить: «Кто тебя обидел, маленькая моя? Расскажи!» Но Гена шел молча, а сжатые в кулаки руки он спрятал в карманы куртки.

Люся подняла воротник ветровки, перекинула рюкзак с правого плеча на левое, чтобы быть поближе к Гене.

– Давай сюда! – Он забрал у нее рюкзак.

– Слушай, а у тебя, случайно, нет знакомых, у которых можно было бы немного пожить? – Каждое слово давалось Люсе с трудом.

– Кому пожить? – после паузы спросил Гена.

– Мне. Я с мамой поссорилась... Они все против нас! И мама моя, и Лу! Никого не хочу видеть! Ну скажи, чего они лезут?!

Не в силах более сдерживать себя, Гена протянул Черепашке обе руки, нежно привлек ее к себе и замер на несколько секунд, чувствуя, как гулко и совсем близко бьется ее сердце. Теперь у него получилось будто бы два сердца сразу. И оба бились в одном ритме. Только одно было чуть пониже и справа... Люся запрокинула назад голову и в ту же секунду ощутила у себя на виске его прохладные, сухие губы.

Гена целовал Черепашку робко, неуверенно, словно боялся обидеть ее неосторожным, слишком порывистым и откровенным проявлением чувств. Все происходило как во сне. В какой-то миг Черепашке даже показалось, что она действительно спит. И она украдкой ущипнула себя. Голова так сильно закружилась, что Люся испугалась, что вот-вот упадет. Теперь она знала, почему точку, которая находится там, где у людей заканчивается (или начинается?) грудная клетка, называют солнечным сплетением. Сейчас у Люси именно в этом месте будто бы сплелись между собой тысячи обжигающих солнечных лучиков! Черепашке было трудно дышать, не хватало воздуха. От солнца, палящего внутри, стало нестерпимо жарко, она закрыла глаза. И в этот миг их губы встретились...


– Слушай, Черепашка, а давай я пойду к твоей маме и все объясню!

– Нет! – Люся испуганно замахала на Гену руками. – Ни в коем случае! Она и слышать о тебе ничего не хочет! После того, что было... – добавила она, виновато опустив голову.

– Вообще-то твою маму можно понять. Я бы на ее месте вообще под замком тебя держал! И все-таки я должен с ней встретиться!

– И не думай даже! – Черепашка шутливо погрозила Гене кулаком.

Они сидели в маленьком уютном кафе. Пили кофе со сливками и ели любимое Люсино пирожное «Наполеон».

– Люся! – Гена осторожно коснулся ее руки. – Ну, давай я хотя бы с Лу поговорю!

– Не надо ни с кем разговаривать! – Черепашка нервно поправила сползшие на кончик носа очки. – Мы с тобой ни в чем не виноваты, а значит, не должны ни перед кем оправдываться! Ты лучше подумай, куда будем меня сегодня девать? – Люся улыбнулась, и столько нежности было в ее улыбке, что Гена не выдержал и, перегнувшись через стол, дотянулся до нее и поцеловал в губы.

– А пойдем ко мне? – он робко заглянул Черепашке в глаза.

– У тебя родители... Начнут вопросы разные задавать... Не хочу! – она решительно замотала головой.

– Во-первых, у меня одна мама. Отец куда-то в область укатил по делам, а во-вторых, у нас есть специальная комната. Называется «гостевая». Только мне кажется, твою маму все равно надо как-то предупредить...

– А я и так собиралась ей позвонить. – Черепашка достала из рюкзака мобильный телефон, выданный ей на работе, и принялась быстро нажимать на кнопки.

Услышав, что в трубке ответили, Гена весь как-то напрягся и выпрямил спину. Чувствовалось, как сильно и искренне переживает он за Люсю.

– Алло, мама? – прижимая трубку к уху, напряженным голосом проговорила Черепашка. – Я сегодня не приду ночевать...

Последовала короткая пауза, до Гены доносились тревожные и резкие интонации голоса Люсиной мамы. Однако слов разобрать он не мог. Впрочем, этого и не требовалось.

– Не важно. Извини, я спешу, – отрезала Люся, отключила телефон и перевела дыхание.

– Круто! – прокомментировал Гена. – Раньше ты никогда с мамой так не разговаривала!

– Сама себе удивляюсь! – печально улыбнулась Черепашка и провела рукой по его щеке.

8

Виктория Михайловна, конечно, помнила Люсю. Но, увидев ее на пороге своей квартиры, удивилась. И даже не смогла этого скрыть. Она не знала, по какой причине так внезапно окончился полгода назад роман сына с этой хрупкой девчушкой (так Виктория Михайловна называла про себя Люсю), но чувствовала, что произошло это по инициативе Геши. И все же основной сюрприз ждал ее впереди.

Пока Черепашка мыла руки и приводила себя в порядок, Гена, вызвав маму на кухню, шепотом сообщил ей, что Люся останется у них на ночь.

– То есть как? – изумилась Виктория Михайловна.

– Я тебе потом все объясню! Все нормально, мам... Главное – не дергайся. Ты постели ей в гостевой, – поспешно уточнил он, желая как можно скорее расставить все точки над «i».

Виктория Михайловна с облегчением вздохнула:

– Конечно, конечно... А Люсины родители не будут волноваться?

– Не будут, – последовал резкий ответ. В эту секунду Гена услышал, как в ванной перестала литься вода. – Она мне очень дорога! – успел сказать он, прежде чем дверь ванной комнаты открылась.

Люся выглядела смущенной и немного даже испуганной, хотя изо всех сил старалась этого не показывать.

– Проходите в комнату! – приветливо улыбнулась Виктория Михайловна.

Признание, которое сделал ее сын секунду назад, поразило ее. Она всю жизнь считала Гену скрытным и замкнутым мальчиком. Никогда он не рассказывал ей о своих чувствах, не посвящал в подробности своих отношений с девушками. Впрочем, в их семье вообще не принято было откровенничать друг с другом. А тут вдруг – такое!

– А хотите посмотреть семейный альбом, пока я ужин буду готовить? – предложила Виктория Михайловна, чтобы только не молчать.