– Я не хочу умирать!

– Знаю, что не хочешь, – все так же мягко согласился Роджер. – Поэтому ты позволишь Эйнштейну взять тебя за руки. Потом просто закрой глаза и дыши.

Он поднял глаза и кивнул Ною, и тот изо всех сил ухватился за кисти Люка.

Потом сам Роджер глубоко вздохнул, а Ной зажмурил глаза.

Он услышал, как Люк завопил и как Роджер разразился целым залпом слов, которые Ною еще никогда не доводилось слышать. Во всяком случае, в подобных сочетаниях.

– Туго завязывать? – вдруг услышал он.

– Довольно туго, – подтвердил Ной. Господи!

Люк сейчас пальцы ему сломает.

– Теперь открой глаза и проверь, – приказал Роджер. – По-моему уже меньше течет.

Ной подчинился. Он поднял глаза, стараясь не смотреть на ужасные обломки костей, с трудом сглотнул и кивнул:

– Да, вроде все правильно.

Роджер положил руку на плечо Люка:

– Вот увидишь, все будет в порядке. Ты крепкий парень, Дюшамп.

– Да, – всхлипнул Люк. – Да.

Ной уже слышал сирену приближающейся к школе машины скорой помощи.

– Ну вот, почти все и кончилось, – уверенно сказал Роджер. – Тебе осталось потерпеть всего чуть-чуть. Скорая помощь уже едет и через минуту будет здесь. Они дадут тебе чего-нибудь от боли, и твоя мама тоже придет, и тебя отвезут домой. И не надо будет ходить в школу. Вот, они уже идут…

И действительно, врачи с носилками уже подходили к ним, оттесняя Роджера и Ноя от Люка.

Они ловко положили его на носилки, связались по рации с машиной и больницей, заставили Люка проглотить что-то, после чего он перестал плакать – все, как и обещал Роджер.

Потом подняли носилки с земли и понесли.

Когда санитары с Люком скрылись за поворотом, Роджер упал на колени и его долго рвало.


Роджер сидел у двери, ведущей в кабинет директора, и ждал, что его в очередной раз будут исключать из школы. Плевать!

Ничего нового.

И отец, скорее всего, опять спустит с него шкуру. В этом тоже нет ничего нового. Ему и на это было почти наплевать.

Воспользовавшись тем, что на него никто не смотрит, Роджер уставился на свои ладони. Он содрал кожу почти до мяса, цепляясь за ветки проклятого дерева. Некоторые ссадины уже подсохли, а из других еще сочилась кровь. Было больно, хотя, наверняка, не так, как Дюшампу.

Дверь открылась, и из нее вышел сначала тощий чернокожий пацан, которого все называли Эйнштейном, а вслед за ним и сам директор, мистер Йорк. На пацане была дурацкая бордовая футболка с золотой эмблемой школы Кингс-Гэйт. Его собственная осталась на ноге у Люка.

Йорк откашлялся.

– К сожалению, мне не удалось дозвониться до твоей матери, – сообщил он Роджеру.

– Она… она утром не очень хорошо себя чувствовала, сэр. А отец… Его сейчас нет в городе. Он уехал… по делам.

Отец Роджера торговал сельскохозяйственным оборудованием и проводил в разъездах гораздо больше времени, чем дома. Спасибо хоть на этом.

Йорк кивнул.

– Мистер Гэйнс рассказал мне, что именно твои решительные и своевременные действия спасли сегодня жизнь Люку Дюшампу.

Не веря своим ушам, Роджер быстро взглянул на Эйнштейна. Неужели, правда? От голода он плохо соображал. То немногое, что было в желудке, он вывалил на дорожку минут десять назад, и с тех пор у него сильно кружилась голова. И во рту будто кто-то нагадил.

Эйнштейн дернул его за рукав, и Роджер увидел, что тот протягивает ему стакан с водой.

– Спасибо, – еле слышно прошептал Роджер.

До сих пор, несмотря на ободранные ладони и мерзкий вкус во рту, он еще держался, а сейчас глаза отчего-то вдруг налились слезами.

– Держи крепче, – посоветовал Эйнштейн.

Роджер молча кивнул, поднес стакан к губам и через стиснутые зубы мелкими глотками втягивал в себя воду до тех пор, пока дурацкое желание упасть на пол и разрыдаться не прошло.

– Сейчас за мистером Гэйнсом приедет его дед, – сказал ему Йорк. – Он предложил подвезти домой и тебя. Я думаю, парни, школа обойдется сегодня без вас.

Роджер даже вздрогнул. Ну ни хрена себе! Школа обойдется без них?

– Мы можем вместе поехать к нам и у нас пообедать, – тихо предложил Эйнштейн, будто каким-то образом ему стало известно, что на кухне Старреттов нет ничего, кроме заплесневелых кукурузных хлопьев.

Роджер кивнул.

– Спасибо, – опять пробормотал он.

– Мы подождем дедушку на улице, – сообщил Эйнштейн мистеру Йорку. Не попросил, а именно сообщил.

Чудеса. Они отправляются домой посреди уроков и вовсе не потому, что их посылают за родителями.

Вслед за Эйнштейном Роджер вышел из школы и уселся на лавочку, стоящую у входа.

– Не знаю, что ты там наговорил ему, но все равно… спасибо, – сказал он.

– Я просто рассказал ему правду. Кстати, меня зовут Ной. – Светло-карие глаза за стеклами очков дружелюбно блеснули.

– Извини, что наблевал тебе под ноги. Надеюсь, хоть на ботинки не попало? Я просто… ну, понимаешь…

– Это был вообще кошмар, – кивнул Ной. – В смысле, нога Люка.

– Да уж, – засмеялся Роджер.

Они помолчали.

– Я бы не сумел так, как ты, – сказал, наконец, Ной.

Ну что на это ответишь?

– Уверен, что сумел бы.

– А я не уверен.

– Ну, а я уверен. – В конце концов, этот Ной не удрал, хоть и мог, и Роджер до сих пор не понимал, почему. Либо он совсем дурак, либо очень храбрый. Вряд ли дурак, раз его прозвали «Эйнштейном».

– Ты любишь итальянскую кухню? – поинтересовался Ной, поддев ногой валяющийся на асфальте камень.

– Макароны? – уточнил Роджер.

Ной засмеялся:

– Ну, и макароны тоже, и еще много всего. Во время Второй мировой войны мой дедушка был в Италии и там научился готовить. Он приготовит нам что-нибудь вкусное.

– Знаешь, ты вовсе не обязан приглашать меня к себе. И подвозить тоже. Я и пешком могу дойти.

– Знаю, – кивнул Ной и поднялся со скамейки.

К дверям школы подъезжала новехонькая сверкающая машина красивого синего цвета.

Темнокожий человек, сидящий за рулем, показался Роджеру огромным. Трудно было поверить, что худой и мелкий Ной приходится ему родственником. У человека было широкое, красивое лицо и густая шапка совершенно черных волос. И самая сердечная улыбка, которую Роджеру когда-либо случалось видеть.

– Привет, герои, – произнес он глубоким басом с каким-то незнакомым Роджеру акцентом. Он точно не из Техаса. – Ты, наверное, Роджер? Забирайся в машину, юноша. Меня зовут Уолтер Гэйнс, и я рад с тобой познакомиться.

Ной уже устроился на переднем сиденье, и, секунду поколебавшись, Роджер уселся на заднее.

В тот момент, после всех пережитых волнений, криков, крови и боли, этот эпизод показался ему совсем простым и незначительным. Ну, забрался в машину, и что тут такого?

Тогда Роджер Старретт, конечно, не мог знать, что именно этот момент станет самым главным во всей его еще только начавшейся жизни.

1

Сарасота, штат Флорида. 16 июня 2003 года.

Понедельник.


Мобильный телефон яростно вибрировал в переднем кармане джинсов, но в крошечном, взятом на прокат автомобильчике колени Роджера Сэма Старретта оказались практически прижатыми к груди, так что у него не было никакой возможности достать его, не устроив при этом грандиозной аварии на шоссе номер 75.

Кондиционер работал на пределе возможностей (июнь во Флориде – это вам не шутка), а педаль газа была вдавлена в пол до упора, но выжать из чертовой машины ни прохлады, ни скорости не удавалось. Если эту дерьмовую тарахтелку вообще можно было назвать машиной.

За два года, прошедшие с тех пор, как его угораздило жениться на Мэри-Лу, Сэм почти успел сродниться с постоянным ощущением дискомфорта и сейчас уже привычно ждал неизбежной вспышки раздражения.

Вместо этого он неожиданно почувствовал что-то, смутно напоминающее облегчение.

Наверное, потому что до Сарасоты оставалась всего пара миль. А значит, совсем скоро все кончится.

Сэм неплохо знал это место. После того как ему исполнилось пятнадцать, он четыре лета подряд приезжал сюда автостопом, голосуя от самого Форт-Уорта, штат Техас, где жил тогда с родителями. С тех пор город здорово изменился, но Сэм почему-то был уверен, что цирковое училище находится на прежнем месте, сразу за бульваром Ринглинг. Совсем недалеко от той улицы, на которой сейчас проживает его супруга.

Может, стоит на минутку остановиться и прихватить с собой пару клоунов, рыжего и белого, чтобы стало еще веселее? Хотя, пожалуй, и одного придурка в машине вполне достаточно.

Телефон в кармане, наконец, перестал припадочно трястись.

Будет забавно, если окажется, что это Мэри-Лу, в конце концов, собралась перезвонить ему. Хотя при его везении рассчитывать на это вряд ли приходилось. Слишком просто тогда все оказалось бы.

Теоретически, в этой поездке и не должно было быть ничего сложного. Заглянуть в Сарасоту, забрать необходимые для развода документы, которые Мэри-Лу следовало бы выслать ему уже три недели назад, и положить конец этой идиотской ошибке – их браку. И, может быть, даже начать что-то новое. Например, попытаться наладить отношения с маленькой Хейли, которая не видела своего отца уже полгода и, скорее всего, не узнает его. А потом вернуться обратно в Сан-Диего.

Что, черт возьми, в этом сложного?

Да ничего, кроме того, что придется иметь дело с Мэри-Лу. Она, конечно, первая предложила развестись, и до сих пор Сэм не замечал никаких признаков, говорящих о том, что она передумала. Но она ведь и в самый последний момент может передумать.

А для Сэма этот последний момент уже настал.

Мэри-Лу явно затевает какую-то пакость.

Не может не затевать.

Иначе почему она не отослала адвокату документы, которые получила уже месяц назад? Почему не отвечала на звонки Сэма? Почему не снимала трубку, даже если он звонил после двенадцати ночи, когда ребенок должен быть в постели, а она – дома? Он уже приближался к повороту на Би-Ридж и машинально опустил руку, чтобы переключить скорость, но вовремя вспомнил, что у этой гребаной телеги автоматическая коробка передач, и мысленно выругался.

Полгода назад в подобной ситуации Сэм уже на стену бы лез от злости. Его бесило бы все: автомобиль, созданный специально для кретинов; вся эта поездка, которой легко можно было бы избежать, если бы Мэри-Лу соизволила потратиться всего на одну почтовую марку; уверенность в том, что собственная дочь будет смотреть на него как на чужого дядю. Да, это злило бы его больше всего.

А сейчас, кроме неожиданного облегчения, он ощущал еще и какую-то странную готовность. Наверное, ему будет нелегко, но он справится. Он готов ко всему. Готов к самому худшему.

Например, к тому, что Хейли заплачет, когда он возьмет ее на руки. Значит, не фиг сразу же брать ее на руки! Надо дать ей время привыкнуть.

А Мэри-Лу… Ну, Мэри-Лу, возможно, предложит снова попытаться пожить вместе. И к этому он тоже был готов.

«Милая, ты ведь не хуже меня знаешь, что у нас с тобой ничего не получается…»

Сэм еще раз произнес эти слова вслух и заглянул в зеркало заднего вида, чтобы убедиться в том, что выражение лица у него достаточно грустное.

Черт! Сейчас он больше походил не на виноватого супруга, а на убийцу-маньяка. Ночь, проведенная в аэропорту Атланты в ожидании проклятого рейса, который постоянно откладывали, давала о себе знать: глаза опухли и покраснели, да и вообще, ему явно не помешало бы принять душ.

Кроме того, пожалуй, не стоит называть жену «милой». У нее есть нормальное имя: Мэри-Лу. Все эти дурацкие клички, вроде «милая», «дорогуша», «крошка», «киска» и – господи помилуй! – «сладкая моя», унижают достоинство женщины.

Сэму показалось, что он слышит голос Алиссы Локке, произносящий эту сентенцию. А Алисса, как всем прекрасно известно, всегда знает, о чем говорит.

Она бы немедленно взбеленилась, если бы Сэму вздумалось назвать ее своей «сладкой». Поэтому он и называл ее Алиссой, и, надолго задерживаясь на букве «с», шептал это имя в ее маленькое, совершенное ушко, когда они занимались сексом, который следовало бы включить в Книгу рекордов Гиннесса. «Лучший секс всех времен и народов: Алисса Локке и Сэм Старретт – мастера синхронного оргазма».

Ох, мать твою…

Интересно, что скажет Алисса, когда узнает о разводе?

Ведь рано или поздно это неизбежно выплывет.

Пока только его начальник, командир отряда «морских котиков»[1] лейтенант-коммандер Том Паолетти и его заместитель лейтенант Джаз Джакетт знали о том, что Сэм и Мэри-Лу наконец-то решили вернуть друг другу свободу. Он еще не рассказал об этом даже Нильсу и Непредсказуемому – своим лучшим друзьям в отряде номер шестнадцать. Даже собственной сестре Элейн! Даже Ною и Клэр.