Я даже не сразу поняла, что он имеет в виду Машу.

– Н-нет. Она гуляет в саду.

– Я видел. Садись.

– Да нет, я на минутку. – Я действительно не понимала, зачем вернулась. – Я просто хотела… Извини, но мне не дает покоя одна мысль.

– Да-да?– Он охотно улыбнулся. – Бутылку-то поставь… Там что-нибудь осталось?

Я укоризненно посмотрела на него и поставила бутылку, с которой так и проходила по этажам, на стол. Соломатько тут же налил себе вина и отпил.

– Откуда ты знаешь, что у этой… Даши… на попе была родинка, если она тебе отказала?

Соломатько крякнул, но ответил с ходу:

– Не дала, если точнее. Очень многое в жизни зависит от того, как назвать. Отказала – это же беда, согласись, особенно в восемнадцать лет. А вот не дала – другое дело.

– А я сегодня утром отказала тебе, как ты считаешь? Когда не растаяла от твоих притязаний?

Соломатько тонко улыбнулся:

– Честно? Я и не помню. А насчет Даши… Я за ней подсматривал. Ты поэтому вернулась?

Я хотела сказать что-то остроумное и не злое, но сразу не сообразила. Пока я колебалась, Соломатько взял меня за руку, притянул к себе и свободной рукой провел мне по шее:

– Давай поцелуемся все-таки, Маш, а то как-то все не по-человечески…

Я на секунду замерла, ощутив его губы на своих, прислушалась к своим ощущениям, на несколько мгновений позволила себе расслабиться, потом испугалась – испугалась того, что почувствовала, и побыстрее освободилась. Соломатько тут же откинулся назад и сказал:

– Не обращай внимания, Машка. Это так… – он небрежно махнул рукой, – ветра над опавшими листьями. Давай я лучше к тебе на передачу приду.

– В качестве кого? – спросила я, чувствуя непонятную обиду и пытаясь быстро понять ее причину.

– В качестве переходящего приза. Твоего лично, по жизни. Пойдет?

– Не пойдет. – Я поняла, почему обиделась, и теперь уже обиделась на себя, за свою уязвимость и глупость. Но не удержалась, чтобы не заметить: – А что же мне приз-то такой достался… опавший?

Как грубо… – скривился Соломатько. – Как пошло и цинично! А я ведь, уважаемая, вовсе не то хотел вам сказать. Ну да ладно. – Он вытянул над головой сцепленные в замок руки и с силой хрустнул ими. – Э-эх! Побоксировать бы сейчас. Пойдешь со мной в тренажерный зал? На цокольном этаже у меня помещение для физкультуры, ты не знала?

Я покачала головой.

– Ясно. И не знала, и не пойдешь. Почему у тебя, кстати, дочь так бедно одета? Неужели тебе мало платят?

– Мне всегда не хватает денег, Игорь, – неожиданно для самой себя сказала я. – Извини, я пойду.

Уходя, я видела, как Соломатько с удовольствием потянулся и проговорил:

– Ты приятная, Машка… Нежная такая… М-да. В общем, заходи еще.

23

Падение Бастилии

– Мам, а зачем вообще люди выходят замуж и женятся? – с ходу спросила меня Маша, вернувшись через двадцать минут из сада. Дитя неполной семьи, она, вероятно, уже знала ответ, поэтому заранее покраснела.

– Совсем нет, – покачала я головой и погладила ее по щеке. – Не поэтому. По той причине они встречаются.

Маша внимательно посмотрела на меня.

– А почему тогда?

Отвечать фразой из учебника социальной психологии или приводить примеры других исторических форм семейных отношений? Либо просто сказать, как говорил или думал (или врал) в период своих брачных игр Соломатько: «Чтобы вместе растить детей!» Именно так, с восклицательным знаком. Ну уж нет.

– Ты почему пальто не снимаешь? Околела, пока меня в саду порицала?

Маша сердито повела плечом.

– Хорошо, пожалуйста, можешь еще шапку мою надеть и опустить уши. Почему люди женятся… Шутить можно, Маш?

Маша помотала головой.

– Ладно. Тогда, наверно, все-таки затем, чтобы любить и поддерживать друг друга, когда уже никто больше любить тебя не будет. Вот так люди обещают в красивой и прекрасной юности: «Буду любить тебя, когда ты станешь старой, некрасивой, беспомощной и ворчливой, все равно буду рядом».

– «Will you still need me, will you still feed me when I am sixty four?» 3– задумчиво пропела Маша, постукивая рукой по краю высокого стакана из толстого стекла. – Помнишь такую песенку из «Отеля одиноких сердец», а, мам? А мне еще всегда казалось – глупость какая. Чьи у меня руки? На твои похожи, правда?

– Правда, – неуверенно кивнула я.

– И на… его руки, тоже… Да?

– Да, – постаралась улыбнуться я и обняла Машу. – Просто у нас с ним руки одной формы. Знаешь, на Земле не так много типов рук. Возьми любую книжку по хиромантии и увидишь. У нас с Игорем… – Я вдруг увидела, как Маша замерла, даже перестала моргать, слушая меня. Я вздохнула. – У нас с твоим отцом один и тот же тип… рук. У него ладонь чуть покороче, если ты обратишь внимание. А так – как будто близкие родственники.

– Странно, правда, мам? – Маша прижалась ко мне, и от ее физического присутствия рядом я вдруг ясно почувствовала, что мне надо делать в ближайшее время.

Я знаю это ощущение. Весь мой организм мобилизуется с единственной целью – понять, что надо сделать, чтобы уберечь Машу – от беды, боли, неприятностей, а также от простуды, расстройства желудка и неосознанной зависти бездетных соседок. Ощущение сначала оформляется в неясную мысль, потом в четкую мысль, а затем уже в план действий и определяет все мои поступки на ближайшее время, пока существует то, что может грозить моей дочке. И кто сможет меня упрекнуть в максимализме одинокой мамаши? Полупринудительно-полудобровольно я и есть, в последние пятнадцать лет моей жизни, – одинокая мамаша прекрасной и вовсе не одинокой Маши. И об этом не жалею.

– О чем ты не жалеешь, мам? – Маша потерлась щекой о мою руку.

– Кто-то из присутствующих ненароком уснул, – засмеялась я. – Как бы только узнать – кто?

***

– Ты представляешь, я сейчас попала в такую неприятную ситуацию… Не знала прямо, что и сказать Маше… – Я остановилась в дверях в замешательстве, глядя на босого Соломатька, сидевшего на кресле в некоем подобии позы лотоса и пытавшегося то ли писать, то ли рисовать карандашом, зажатым в пальцах правой ступни.

– Попала или попа ла-ла?.– Взглянув на меня, он снова принялся за свое дело.

– Попа ла-ла, – кивнула я и подошла ближе.

На листочке бумаге коряво, но вполне различимо были написаны в столбик несколько слов: «смеюсь я, Люся, брусья, сучья». Я присмотрелась.

– «Брусья» убери, не поэтическое слово. И вообще, «р» мешает.

Догадалась? Может, тебе творческий псевдоним взять: «Маша Головастик»? Звучит, как нанайская фамилия… Видишь, это я развиваю ассоциативное мышление, я имею в виду слова. – Он заметил мой вопросительный взгляд и поспешил добавить: – Ну и вообще… тренируюсь в рифмах… чтобы уж совсем не закостенеть… А чем тебе «брусья» не поэтичны? Например… Имей в виду, не готовился, это экспромт: «На вас повисну, как на брусьях, и раскачаюсь пару раз…» – Он запнулся. – Ну и… так далее.

– Ага. Вы мне малы, о том смеюсь я, при том, что плачу не о вас. Извини, не удержалась.

Соломатько тщательно прочистил нос и аккуратно сложил платок уголок к уголку. Я молчала.

– Гм… – Он не очень уверенно глянул на меня. – Я читал где-то… Если писать ногами, то может заработать остальная часть мозга, которая совершенно непонятно для чего нам дана.

– А слово «сучья» на какой вопрос отвечает – «что» или «какая»?

– Хитрый ты человек, Маша-головастик, и приземленный, – вздохнул и снисходительно улыбнулся Соломатько.

– Наверно, – сразу согласилась я и села напротив, рассматривая пальцы на его ногах, Вот я сейчас и получу ответ на один очень важный вопрос, мучивший меня не один год. Действительно ли Машка повторила его в точности, даже форму ногтей на ногах, или это мой собственный кошмарный миф, от которого я никак не могу избавиться? – Слушай, подожди, не поворачивай ногу.

– Ты чего? – похоже, чуть смутился Соломатько и подвернул ступню под себя.

– Да нет, так, ничего.

Все, что мне надо было, я увидела. Ровный продолговатый ноготь на большом пальце, изящный, как будто нарисованный влюбленным эстетом.

А сам палец отгибается в сторону от остальных. Может, действительно, их с Машкой предки как-то пользовались пальцами на ногах? Когда-то маленькая Маша, лет в шесть, задала мне вопрос – зачем нам пальцы на ступнях. И я не смогла ответить. А она подумала и сама объяснила: «Для устойчивости. Если бы нога была внизу как лопатка или как хвостик, стоять и ходить было бы труднее…»

– Может, тебе еще что-нибудь показать? – продолжал кокетничать Соломатько.

Я знала, что сейчас он постарается реабилитироваться за свою растерянность и начнет острить и ходить на голове. Я знала Соломатька отлично и – не знала его.

– Дурак, – сказала я.

– Дурак и фигляр, – подтвердил он и, неожиданно резко поменяв позу, ловко обнял меня.

– И как ты только умудрился заработать на такой дом… – пробормотала я, даже не знаю, зачем. Наверно, это была моя последняя попытка удержаться здесь, в своем мире, где давно нет Соломатька, где нет тайных и бесценных минут близости с ним, нет – или… уже… не было?

– Время такое – ловких дураков и фигляров, – ответил мне Соломатько, на секунду чуть отстранившись от меня. – Извини… мешает… – Он убрал волосы, упавшие мне на лицо, и стал вдруг быстро-быстро целовать меня во все попадающиеся ему места на моем не очень тщательно накрашенном лице.

Как странно. Бастилия пала, с позором и восторгом, а ничего не изменилось. Как будто я и не забывала, и не отвыкала… И как я, оказывается, хорошо его помню… Невероятно. Я прислушалась к себе. К счастью, во мне, похоже, ничего не перевернулось. Или… или я просто пока этого не почувствовала? Почувствую чуть позже?

Я чуть отодвинулась от Игоря и взглянула на него. А он? А он, если он не изменился и в этом, то, скорей всего, сейчас благодушно расскажет что-нибудь из прошлого, что-нибудь необязательное и чем-то очень важное для него – верный признак того, что в данный момент у него в жизни все хорошо.

Соломатько потянулся, поцеловал меня в ладонь, сначала громко и небрежно чмокнув, а потом вдруг на несколько мгновений задержавшись губами на моей коже, как будто пробуя ее на вкус. Затем сел по-турецки, перекрестив еще и руки и обхватив ими ступни. И заговорил:

– Я вот знаешь, что помню… Когда я учился в аспирантуре…

Нет, это не кошмарный миф, а кошмарная реальность. Ведь это – любимая Машина поза, когда она собирается со мной основательно о чем-то поговорить! Дочка Маша садится по-турецки, берет в каждую руку по противоположной ноге и, слегка покачиваясь, смотрит на меня вот таким же непонятным, отрешенным и приветливым взглядом.

– Не слушаешь? Не интересны тебе финансовые землекопы и сантехники… Конечно, где уж нам до ваших звездных вершин! – Он помолчал и завел с заунывными нотками: – «Только в мерзкой трясине по шею…»

– Ой нет! – засмеялась я. – Этого не надо. Извини, я отвлеклась, засмотрелась на… твою позу. .

Он тут же открыл рот, чтобы пошутить, но, перехватив мой укоризненный взгляд, нарочито медленно закрыл рот и вдобавок прихлопнул его рукой.

– Так что ты там вспоминал про аспирантуру? Да, я помню прекрасно, как ты все решал и никак не мог решить – учиться ли тебе дальше или уходить к чертям собачьим и зарабатывать шальные деньги вместе со своим другом Толиком. Где теперь Толик, кстати? Не в колонии усиленного режима, случайно, докопавшись в финансовом дерьме до самого дна? Или все-таки попал в Думу? Помнишь, вы мечтали с ним когда-нибудь стать государственными мужами?

– Мечтали… – Соломатько грустно перебирал пальцы на ногах. – Хотели ходить в коротких широких галстуках – тогда модно было, из натурального шелка…

А я вспомнила, как он тогда маялся и изводил всех – себя, меня, своего научного руководителя, головастого еврея безо всяких надежд даже на научное продвижение. Уж больно оскорбительным для русского человека было имя его отца и всего рода – Шпрудель Авессалом Исраилович. Маленький Авессалом, сидя у Соломатька в гостях, как-то в сердцах бросил ему:

– Знаете, Игорь, вы не человек, вы – флюгер!

– Он – вентилятор, – уточнила я, тоже измученная колебаниями его настроения и невероятной неустойчивостью планов и намерений. – Такой, знаете, который крутится на ножке вокруг своей оси, и еще у него одновременно быстро-быстро крутится голова.

– «Ветерок-308», модель А, выпуск семьдесят седьмого года, Московский вентиляторный завод! – подхватил тогда Соломатько, но на самом деле ужасно обиделся.

***

– Я этот вентилятор твой долго потом вспоминал. – Он снова взял карандаш в ступню и теперь рисовал что-то похожее на мои, вернее Машины, штаны, ставшие просто символом моего пребывания на Соломатькинской даче. – Когда действительно не мог решить что-то или настроение менялось. Мне даже казалось, что если бы ты меня так не назвала… – Он замолчал, прислушиваясь к чему-то на улице.