Виктория Холт

Змеиное гнездо

Эдинбург

Вор в доме

Мне не доводилось видеть особы, менее похожей на гувернантку. Я сидела у окна, когда она приехала. Она постояла секунду, разглядывая дом, и я смогла ясно увидеть ее лицо. Из-под черной шляпы с зеленым пером выбивались темно-рыжие, с красноватым отливом – пожалуй, их стоило назвать тициановыми – волосы. Налет благородной бедности, который просто сросся с обликом Лилиас Милн, ее предшественницы, этой женщине был чужд. Напротив, она казалась чересчур яркой. Она походила на даму, которая вот-вот присоединится к компании, отправляющейся в театр, а вовсе не на гувернантку, приехавшую учить дочь одного из весьма уважаемых жителей Эдинбурга.

Более того, встретить ее на станции с экипажем послали Хэмиша Воспера, сына нашего кучера. Лилиас Милн впервые появилась в доме слишком давно, чтобы я могла вспомнить, как это было, но я не сомневалась в одном – ее привезли к нам не в семейной карете. Хэмиш помог новой гувернантке спуститься на землю, будто важной персоне, потом подхватил ее багаж – между прочим, довольно значительный – и проводил гостью к парадной двери.

Тут я не утерпела и побежала в прихожую. Миссис Керквелл, наша экономка, уже была там.

– Новая гувернантка, – сообщила она мне.

Та стояла в прихожей. Зеленое перо на шляпе и зеленый шелковый шарф вокруг шеи несомненно подбирались в тон к необычным зеленым ее глазам; черные брови и ресницы броско контрастировали с цветом волос, и это делало ее лицо поразительным; короткий и весьма дерзкий носик, большой выразительный рот наводили на мысль об игривой кошечке. Поражали в ее облике и полные красные губы; чуть приоткрытые, они не скрывали слегка выступавших вперед зубов, заставлявших предположить в этой женщине пылкость и жадность к чему-то, названия чего я пока не знала, ведь мне было всего шестнадцать лет.

Гувернантка в упор смотрела на меня, и я почувствовала – она изучает и оценивает.

– Ты ведь и есть Девина, – сказала она.

– Да, это я…

В зеленых глазах мелькнула какая-то связь.

– Наверняка мы с тобой поладим, – проворковала она, но ее нежный голосок не вязался с подаренным мне взглядом.

Я знала, что она не шотландка.

Отец ничего о ней не рассказывал. Он ограничился двумя фразами:

– У тебя будет новая гувернантка. Я сам выбирал ее и уверен, она всем понравится.

Новость меня огорчила. Я не хотела другой гувернантки. Вскоре мне исполнится семнадцать, и пора, так мне думалось, обходиться без посторонней помощи. Кроме того, меня все еще очень смущало ужасное происшествие с Лилиас Милн. Она прожила рядом со мной восемь лет, и мы стали с нею добрыми друзьями. Я не могла поверить в обвинение, из-за которого ей пришлось уйти.

– Будь любезна показать мисс… э-э…, – заговорила миссис Кервелл.

– Грей, – откликнулась гувернантка, – Зилла Грей. Зилла! До чего же странное имя для гувернантки! И почему она назвалась именно так? Не сказала просто – мисс Грей? Прошло много времени, прежде чем я узнала, что мисс Милн зовут Лилиас.

Очутившись в своей комнате, куда я ее проводила, мисс Грей осмотрелась кругом, внимательно изучая помещение, как незадолго перед тем изучала меня.

– Чудесно, – проговорила она и обратила на меня свои лучистые глаза. – Думаю, мне будет здесь очень хорошо.

События, предшествовавшие появлению мисс Зиллы Грей, были драматичными, а сама их неожиданность усилила впечатление беды, ворвавшейся в наш мирный быт.

Все началось в то утро, когда, заглянув в спальню мамы, я обнаружила ее мертвой. Сразу затем по дому расползлось что-то зловещее, поначалу смутное, вероломное, а в конце концов ставшее зародышем трагедии, которая чуть было не разбила мне жизнь.

В то утро я поднялась как обычно и, спускаясь к завтраку, встретила на лестнице Китти Маклеод, нашу горничную.

– Миссис Глентайр не отвечает, – сказала она. – Я стучалась в дверь два или три раза, но боялась заходить в комнату, не сообщив вам.

– Пойдем вместе.

Мы поднялись по лестнице и подошли к дверям спальни, которую весь последний год или около того занимала только мама; она себя неважно чувствовала, и отец, часто задерживавшийся допоздна по делам, расположился в комнате по соседству, чтобы попусту не тревожить ее покой. Случались ночи, когда он вовсе не приходил домой.

Я постучала. Ответа не было – и я вошла. Спальня была очень милая. В ней стояла большая кровать с отполированными до блеска латунными набалдашниками и оборчатым подзором под цвет занавесей. Сквозь высокие окна виднелись величественные дома из серого камня на противоположной стороне широкой улицы.

Я приблизилась к кровати – мама лежала бледная и очень спокойная, с неподвижным лицом.

Я знала, что она умерла.

– Немедленно позови мистера Керквелла, – повернувшись к Китти, державшейся позади, сказала я.

Наш дворецкий Керквелл появился тут же, за его спиной маячила миссис Керквелл.

– Нужно послать за врачом, – сказал дворецкий. Растерянные и потрясенные, мы ждали врача. Появившись, он сообщил, что мама умерла во сне.

– Смерть была мирной, – добавил он, – и отнюдь не неожиданной.

Послать за отцом мы не могли, ибо не знали, где он находится. Мы предполагали, что он с деловой поездкой в Глазго, но уверенности в этом не было. Он приехал в тот же день позднее.

Ни на чьем лице я не видела такого ужаса, как на его, когда он услышал страшную весть. Как ни покажется странным, мне почудилось, что у него виноватый вид.

Возможно, дело было в том, что он отсутствовал дома, когда случилась беда. Но разве мог он корить себя за это?

С этого дня все изменилось. Я навсегда потеряла маму.

Шестнадцать лет я прожила в упорядоченном мире и даже не подозревала, что в нем могут произойти такие резкие перемены. Я узнала, что покой, безопасность, счастье, когда они у вас есть, дарованы нам свыше, и мы не ценим ничего этого в полной мере, пока не утратим.

Оглядываясь назад, я вспоминаю очень многое: просторный удобный дом, в котором источающие тепло камины загорались, едва холодные осенние ветры напоминали о приближении зимы. Я не боялась замерзнуть, ведь в зимние дни я выходила на улицу в теплых гетрах, пальто с меховым воротником и меховой опушкой на рукавах, с шерстяным шарфом на шее, в перчатках да еще с меховой муфтой для надежности. И еще меня грело сознание, что я принадлежу к одной из самых уважаемых эдинбургских семей.

Отец возглавлял банк на Принсис-стрит, и, проходя мимо внушительного здания, я всегда ощущала прилив гордости. В детстве я не сомневалась, что все деньги, поступающие в банк, – собственность моего отца. Чудесно носить фамилию Глентайр, принадлежать к такому блестящему семейству. Отца звали Дэвид Росс Глентайр, меня нарекли Девиной – придумали имя, самое близкое к Дэвиду. Будь я мальчиком, что устроило бы, по моим предположениям, родителей больше, я тоже звалась бы Дэвидом. Но мальчика так и не появилось: мама была слишком хрупкого сложения, чтобы рискнуть рожать еще раз.

Такие воспоминания посещали меня в этом доме, который стал одной из многих моих горестных утрат.

Примерно за год до смерти мамы мы с ней частенько выезжали в экипаже за покупками или с визитами к друзьям. Во всех больших магазинах маму встречали с почтением. Мужчины в черных накидках спешили ей навстречу, потирая руки с елейным восторгом: словно осчастливленные тем, что мама удостоила их посещением.

– Когда вам угодно получить покупки, миссис Глентайр? Конечно, конечно, мы доставим их вам на дом сегодня. А мисс Девина… смотрите-ка, уже молодая леди.

Эти знаки внимания не оставляли меня равнодушной. Мы любили навещать друзей – людей, так же хорошо устроенных в жизни, как мы сами, и живших в домах, похожих на наш. Пили чай с лепешками и кексом «данди», я сидела и покорно слушала рассказы о судебных процессах и триумфах наших соседей; иногда взрослые обходились одними намеками, ведь здесь присутствовал ребенок, и тогда, разговаривая, они плотно сжимали губы, словно старались удержать готовые вырваться и оскорбить мой слух слова, хотя как раз намеки и были теми чарующими подробностями, для которых еще не пришло мое время.

Как я любила дорогу под названием Королевская Миля от Замка-на-скале до прекраснейшего на свете Холирудского замка. Однажды я побывала внутри. Я постояла в комнате, где Риччо был убит у ног королевы Марии; месяцы спустя я с дрожью во всем теле все еще видела мысленным взором страшную сцену. Она пугала и влекла своей красотой.

Каждое воскресенье я ходила в церковь с мамой и отцом, если он не был в отъезде. Шли мы туда пешком, после службы задерживались на дворе поболтать с друзьями и только потом забирались в экипаж, который ждал нас у ворот с кучером Воспером на козлах. Экипаж катил по тихим улицам к дому, где нас дожидался завтрак.

Утренняя трапеза в такие дни была торжественным событием, но только не для мамы; она много смеялась за столом и позволяла себе легкую непочтительность к змею-искусителю; рассказывая о встреченных у церкви людях, она с такой точностью имитировала их речь, что казалось, будто говорят они сами. Она делала это с чувством, но без зла – нас ее представления восхищали. Даже отец позволял своим губам чуточку подергиваться, а Керквелл расчетливо прикрывал рот рукой, чтобы спрятать улыбку; Китти глупо ухмылялась, и отец с мягким упреком посматривал на маму, которая одна смеялась в открытую.

Отец был строгим, набожным человеком, и его очень заботило, чтобы все в доме походили на него. Каждое утро он вслух читал в библиотеке молитвы, и все домочадцы обязаны были на них присутствовать, кроме мамы. Врач сказал, что она нуждается в отдыхе и не должна вставать раньше десяти часов.

После службы воскресный завтрак подавался во всех высоких, сложенных из гранита домах. Почти в каждом слуг было не меньше, чем у нас в доме. К нашим мы причисляли мистера и миссис Керквелл, Китти, Бесс и служанку. Были еще Восперы. Они не жили в доме, а квартировали на конюшенном дворе, где стояли лошади и экипаж: мистер и миссис Воспер и их сын Хэмиш. Парню было лет двадцать, он помогал отцу и заменял его на облучке, когда старший Хэмиш был занят чем-то другим.

Кое-что в Хэмише меня удивляло. Он был темноволос, а глаза почти черные. Миссис Керквелл говаривала:

– Молодой Хэмиш не просто дерзок. Такое впечатление, будто он уверен, что лучше всех нас.

Хэмиш определенно чванился. Высокий ростом и широкий в плечах, он башней возвышался над своими отцом и матерью, а еще у него была привычка, разглядывая человека, разом приподнимать одну бровь и уголок рта. Это придавало ему презрительный вид, словно он смотрит на всех сверху вниз, поскольку знает много больше нашего.

Отцу Хэмиш вроде бы нравился. Он говорил, что тот знает толк в лошадях, и предпочитал молодого Воспера старшему, когда выезжал из дому в экипаже.

Я любила разговоры с мамой наедине. Она грезила тем, что называла старыми временами, и вспоминала прошлое непрестанно. Глаза ее загорались от возбуждения, когда она рассказывала о столкновениях с нашими врагами к югу от границы. Она страстно переживала за великого Вильяма Уолллеса, выступившего против могущественного Эдуарда, который нанес такой урон нашей стране, что заслужил в истории прозвище Молота шотландцев.

– Великого Уоллеса пленили. – В глазах мамы горел гнев, она с горечью продолжала: – Враги казнили и четвертовали его в Смитфилде… как рядового изменника.

Дальше на очереди стояли красавец Принц Чарли и трагедия Каллодена, потом триумф Баннокберна и, конечно, злополучная судьба вечно романтической Марии, королевы Шотландии.

Наши беседы переносили меня в чарующий мир прошлого, и теперь непереносимой была мысль, что они прекратились навек.

Я очень любила наш сумрачный город, суровый и в то же время прекрасный, когда солнце озаряло здания из серого камня. Жизнь моя была хорошо устроена и благополучна. Домашние дела делались как бы сами собой, хотя, возможно, мы ничего не знали о них, ибо они целиком лежали на плечах верной четы Керквеллов. Стол, всегда накрытый к положенному времени. Молитвы, когда был дома отец, и мы все, кроме мамы и Восперов, внимавшие им. Отсутствие Восперов, конечно, объяснялось тем, что они жили вне дома. Я не сомневалась, что в комнатах на конюшенном дворе молитвы никогда не звучали.

До четырнадцати лет я ела с мисс Милн, потом заняла место за столом с родителями. Взрослея, я все ближе сходилась со своей гувернанткой. Я многое узнала от нее о той жалкой и унизительной жизни, которую были вынуждены вести такие женщины, как Лилиас Милн. Я радовалась, что Лилиас жила в нашем доме. Она – тоже.

– Твоя мама – леди в подлинном смысле слова, – говорила Лилиас. – Она ни разу не дала мне понять, что я здесь вроде как в услужении. Когда я приехала к вам, она расспросила меня о семье, и я сразу увидела, что она все понимает и сочувствует мне. Твоя мама внимательна к людям и умеет встать на их место. И никогда не обижает других. Так поступают только настоящие леди.