— Ну, вот и породнились! — весело щуря глаза, проговорил Курбан-ага. — Навек породнились!

Народ стал расходиться. Перед тем, как отправиться в обратный путь, Курбан-ага окинул еще раз поля, канал, заросшие камышом берега Мургаба, его синеватую излучину и негромко, словно про себя, произнес:

— Все хорошо. Но по такому случаю слишком буднично. Народу мало, и жаль тех, кто с нами на разделил эту радость.

— И мы, отец, ее тоже прозевали бы, если б не наш Курбандурды, — привлекая к себе и обнимая за плечи младшего брата, сказал Байрамгельды.

Старший брат шагал молча и был задумчив.

— Ну, а ты что молчишь! Разве то, что увидел, не взволновало тебя?

— Как не взволновало! Да у нас нет стройки важнее, чем канал! — выйдя из состояния задумчивости, возбужденно заговорил Бегенч. — Ну, сам посуди: что может быть важнее воды для земли, которую так несправедливо обделила природа? Куда ни сунься, все в нее, в воду, упирается. И нет, по-моему, выше чести быть участником этой великой стройки.

— Правильно, сынок, — поддержал Бегенча отец, шагавший справа от старшего сына. А слева от брата шел Байрамгельды. Слова Бегенча удивили его. Он повернул голову и задержал свой взгляд на брате.

— Что смотришь так? — не выдержав упорного взгляда Байрамгельды, спросил Бегенч. — Не узнаешь?.

— Я удивлен, — признался Байрамгельды. — Впервые слышу, что ты так хорошо говоришь о стройке. Раньше ты также говорил лишь о профессии ветеринарного врача. Странно как-то…

— Ничего странного нет! — вмешался в разговор Курбап-ага, крепко запахиваясь в свой ярко-желтый, старинного покроя, длинный тулуп-ичмек. — Многие считают за великую честь быть строителем канала.

Как-то прочел я в газете, что к нам едут даже с Камчатки, Дальнего Востока, Украины, из Сибири и республик Прибалтики.

— Заработки, наверно, манит… — улыбнулся Бегенч.

— А почему бы человеку и не заработать? — слегка возвысив голос, спросил отец. — Условия-то у нас на райские! И еще я узнал из той же газеты, что канал нам помогает строить чуть ли не вся страна — представители сорока национальностей, что сотни промышленных предприятий присылают на нашу стройку запчасти, оборудование, лес, самую передовую технику а многое другое — за целый день не перечислишь. Специалисты самых крупных городов страны — Москвы, Ленинграда. Киева, Ташкента, Куйбышева, Баку помогают нам составлять разные проекты. Вот это, дети мои — дружба! Не на словах, на деле. А ты, Бегенч, о заработке толкуешь! Конечно, есть и такие — спорить собираюсь, — которые едут лишь за длинным рублем. Но всех на один аршин мерить нельзя.

Огульмайса с нетерпением ждала возвращения мужа. Но ни на минуту за это время не присела. Сильная, расторопная, она переделала с утра массу разных дел: дом прибрала, приготовила обед, накормила детей и кое какую живность, постирала. Затем, взяв на руки ребенка, подошла к окну и стала глядеть вдоль улицы в ту сторону, откуда должен был появиться Байрамгедьды Наконец, она увидела его и с бьющимся от радости сердцем выбежала на улицу.

— Аппетит у меня… волчий! — сообщил он жене, поднимаясь на крыльцо. — Барана бы съел!..

— Сейчас накормлю, сейчас… — ответила Майса. — Садись.

Передав дочку мужу, она выбежала на кухню, принесла скатерть и обед.

— Ну, что там было интересного? — спросила Майса, присаживаясь рядом с мужем.

— Я ожидал, что будет ярче, торжественнее, — ответил Байрамгельды. — Представь себе: ликвидирована перемычка, и вода из канала хлынула в Мургаб. Это вода Амударьи. Два потока слились в единый. Такой момент, такая радость!.. И никто даже «ура» не крикнул. Никто! Все будто воды в рот набрали…

— Что же так?

— Да как тебе сказать?.. От кого-то я слыхал, что великое часто совершается без излишнего шума.

Великое… А как оно велико это великое и с чем его сравнить?

В этой связи небольшое отступление.

Уже спустя несколько лет после памятной встреча рек в Мургабском оазисе, там побывал болгарский писатель Христо Троянов. Канал к этому времени уже прошел по северной окраине Ашхабада и прокладывался дальше, на запад, по сухой предгорной степи Копетдага.

Христо Троянов много ездил по каналу, видал его в разных местах: и там, где он берет свое начало, и среди громадных, устрашающих своим диким видом голых барханов, и на ровной степи — всюду он был широк, стремителен и полноводен. Писатель понял, что Каракумский канал — это небывалый, по своим масштабам эксперимент, и оправдавший самые смелые надежды.

Особый интерес у писателя вызвала первая очередь Каракум-реки. Едва она вошла в строй, как началось судоходство и перевозка грузов. На берегах канала выросло двенадцать новых поселков. А в степи, названной именем академика Обручева, вдоль озер Келифского Узбоя, тех самых озер, что на трассе первой очереди, появился новый цветущий оазис.

Но главная задача заключалась в том, чтобы оросить сто тысяч гектаров плодороднейшей целины в долине Мургаба. Христо Троянов с изумлением узнал, что ее расцвет относится ко второму тысячелетию до рождества Христова. Уже в то время местная оросительная система была совершенной. Даже арабы учились искусству ирригации у коренного населения. Еще в седьмом, девятых веках наиболее опытных мастеров они вывозили из Мерва — столицы оазиса — в различные районы Мессопотамии и Египта. Путешествуя по землям Мургаба, Христо Троянов не раз встречал остатки древних оросителей в районе городища Шейх-Мансур и античной крепости Гяур-Кала.

Знал Христо Троянов и о том, как скромно был встречен приход амударьинской воды в долину Мургаба.

Именно так он и напишет об этом!

«Каракумский канал вступил в строй без грома фанфар и не был назван чудом двадцатого века. Однако славу Каракумского канала не в состоянии затмить ни создание электронно-вычислительных машин, ни полеты космических кораблей».


Желание Байрамгельды уйти на канал стало настолько острым, нестерпимым, что он готов был в любую минуту бросить дом, семью, работу и без оглядки бежать на трассу капала. Там следом за первой начался штурм второй очереди — от Мургаба до реки Теджен. Газетные сообщении о том, что происходит на трассе, читать спокойно он не мог.

По-прежнему все упиралось в семью. Не так-то просто ее оставить. И все же как-то раз Байрамгельды решил поговорить с женой.

— Хочешь уехать? Поезжай, — как бы равнодушно ответила она, но в голосе ее нетрудно было уловить обиду.

Не поднимая глаз и не глядя на мужа, она продолжала:

— Ты уедешь… а что же будет со мной, с детьми? Дом без хозяина — сирота.

Огульмайса закрыла лицо руками, встала и ушла в другую комнату, оставив на полу растерянного и готового заплакать ребенка.

— Ну, вот, — нахмурился Байрамгельды, поднимаясь вслед за женой, — даже поговорить нельзя!..

Спустя несколько дней после этого разговора к нему зашли отец и мать. Потолковали о сельских новостях, колхозных делах, родственниках и потом уже, перед самым уходом, Курбан-ага сказал сыну:

— Говорят, ты на канал собираешься?

— Давно мечтаю об этом.

— Погоди немного. Детей не бросай…

— И так давно уже жду. А с детьми и без меня ничего не случится. Ведь не на век уезжаю. На неделю, на две. Ну, самое большее — на месяц. Что тут страшного?

— Все верно, сынок, — вступила в разговор Оразгуль-эдже, — но мне Майсу жалко. — Свекровь ласково взглянула на сноху. — Как же ей, такой молоденькой, жить без мужа? Старуха была бы, куда ни шло. Я тоже прошу: повремени с отъездом-то… Не спеши…

Прошло еще пол года. Это было время стремительного штурма Каракумов. В рекордный срок строители проложили русло второй очереди Мургаб-Теджен протяженностью сто сорок километров.

В день пуска воды состоялся митинг строителей, жителей окрестных сел и города Мары. По обоим берегам канала пестрели плотные толпы людей, в ясном небе над ними бушевало раздуваемое ветром алое пламя знамен, транспарантов. С трибуны выступали ораторы. А когда была ликвидирована перемычка и вода рванулась в готовое русло, над полями долины прокатилось мощное «Ура!»

«Все здесь было впечатляющим, волнующим, незабываемым.

И все-таки сильнее всего поразили Байрамгельды строители. Они показались ему людьми другого мира — не очень понятного, но сурового. И отпечаток этого мира лежал на всем их облике. Они и ходили как-то по-другому: стремительно и деловито, не обращая внимания ни на кого. И улыбка у них была вроде бы иная, не улыбка, а какая-то гордая усмешка. И голоо был не такой, как у всех, а грубоватый, с хрипотцой, словно надорванный криком в бескрайнем морском просторе. Даже цвет лица и тот был иной; на их лицах лежал коричневатый загар степных раздолий и крутого пустынного солнца.

Прошло и это торжество.

И снова в жизни Байрамгельды наступили будни — ровные, похожие друг на друга, как близнецы. И маршрут его оставался неизменным: из дома — в поле, с поля — домой. И так изо дня в день, из месяца в месяц.

И сам он как будто не изменился: ни внешне, ни в отношениях с людьми. По-прежнему он был приветлив со всеми: с женой, детьми, родственниками и друзьями. Но на душе было невесело. И несмотря на то, что он тщательно это скрывал, иногда им овладевали задумчивость, скука, замкнутость, на лице появлялось грустное выражение, выдававшее его душевное состояние.

И если раньше он рвался в поле, радуясь его нарядному виду, когда оно, осыпанное желтыми цветами, набирало силу, обещая большой урожай и праздничное ликование в конце года, венчавшее нелегкий труд хлопкоробов, то теперь и поле почти не радовало его. Он водил свой культиватор вдоль рослых цветущих кустов и делал это как бы механически, бездумно. Недалеко от Байрамгельды — только в обратном направлении — вел культивацию Клычли Аширов.

Жарким день близился к концу, стало прохладнее и можно было бы продолжить работу, но Байрамгельды, остановив трактор, сошел на землю и прислонился к его высокому колесу. Клычли тоже остановился, спрыгнул в борозду и, перешагивая через кусты, подошел к Байрамгельды.

— Не могу! — негромко, но с явным отчаянием произнес он.

— Что случилось? Чего не можешь? — спросил Клычли, с тревогой глядя на друга.

— Работать не могу, — простонал Бапрамгельды. — Здесь, на этом поле, ребенок может справиться, девчонка из восьмого класса. А мне, такому здоровому, разве такую работу надо?..

— Ах, вот оно что! Тогда действительно надо уходить, — решительно посоветовал Клычли. — Давай завтра подадим заявление и… уйдем вместе. А?

Байрамгельды был бледен, глаза смотрели устало. В знак согласия он кивнул головой и отвернулся. Поставив машины на отведенную на краю поля площадку, механизаторы разошлись по домам.

А рано утром они уже поднимались на веранду колхозного правления. Узнав, что председатель у себя, они прошли в его кабинет.

— Что так рано? — спокойно спросил вошедших Вели Дурдыев.

— Вот заявления принесли, чтобы ты на канал нам разрешил поехать, — по праву старшинства заговорил Клычли Аширов.

— На канал, говорите? Хорошо, — произнес башлык[4]. И снова внимательно посмотрел на ранних посетителей. По характеру он был человеком сдержанным, не злобным. Никогда ни на кого не кричал и даже не повысил голоса.

Башлык — председатель.

И внешностью своей председатель довольно резко отличался от других. Он весь был густого, темно-шоколадного цвета, почти черный. Вероятно, поэтому-то так резке и выделялись на нем ослепительно белая сорочка, белые зубы и желтоватые белки глаз.

— Уйдете вы, другие уйдут, а кто же будет пахать, сеять растить урожаи, бороться за честь родного колхоза? — мягко спросил башлык.

— Мы и будем бороться! — ответил Клычли.

— Каким образом?

— Канал строить будем. Как же нашему колхозу без воды? Да и всей республике?

Сделав паузу, председатель спросил:

— А я все-таки не пойму, зачем вы собрались уходить? На канале что… лучше, чем в колхозе?

— Мы лучшего не ищем, Вели-ага, — скромно ответил Клычли Аширов. — Мы не с корыстной целью…

— Тогда и смысла нет уходить. И здесь заработки хорошие.

Клычли задумался. Он даже голову склонил на бок, словно прислушивался к какому-то тайному голосу, который подсказывал ему слова, какими можно было бы объяснить председателю истинную цель отъезда на канал.

— Как бы тебе сказать, Вели-ага, чтобы ты понял нас, — медленно подбирая слова, начал Клычли. — Ты знаешь, что есть рыба, которая любит тихую заводь, прекрасно в ней живет и никуда из нее не рвется. Но есть другая рыба. Она любит быстрину. Такая рыба для тихой заводи не годится. Она погибает в ней.

— Значит, на быстрину захотели? — принимая лукавый вид, спросил Дурдыев. — А если и я захочу?