Представив себе и без того нервного начальника, который при употреблении кофе, вероятно, станет еще более нетерпимым, я заметно помрачнела.

Лишь глаза одного человека, а именно нашей Любочки были переполнены любопытством и готовностью впитывать в себя, как в губку, новые сплетни.

— Мирочка, ну ты даешь! Почти всю смену провести с Зурабом, — лаборантка явно направила свои цепкие ручонки в сторону нового штатного врача. — Как он? — спросила она, отведя меня в сторонку.

Я уже было хотела сказать ей, что он кудряв и мясист, но, кусая предусмотрительно схваченный со стола аппетитный пирожок, ответила уже более адекватно:

— Интересный мужчина, правда, он мне очень долго про свадьбы на родине рассказывал, так что будь поаккуратнее — вдруг он женат, — предупредила я Любу.

Моментально расстроившаяся девушка, с тоской посмотрев в сторону взмыленного Зураба, тяжело вздохнула и, оставив меня, пошла собираться домой.

Ни на одной рабочей смене я так не уставала, поскольку принимая вызовы на выезды, я помогала людям, и от этого становилось как то спокойней на душе, правильнее что ли. Бесцельное же сидение в лифте без воды и еды на протяжении половины дня не лучшим образом сказалось на моем здоровье, и я мечтала оказаться под прохладными струями воды в душе, перед этим сытно поужинав. Но моим мечтам не суждено было сбыться, потому, как по пути домой я вспомнила, что обещала деду сходить вечером на собрание. Собравшись с силами, не доходя до дома, я свернула в лесопарковую зону, где уже через двадцать минут должен был начаться мирный митинг борцов за сохранение зеленого массива.

* * *

Небольшой парк, раскинувшийся недалеко от нашей с дедом квартиры, вечерней прохладой заманивал прогуляться по его аллеям. Изумрудные листы на деревьях пропускали сквозь себя лучи заходящего солнца, придавая узким плутающим дорожкам волшебный вид.

С самого детства мы частенько прогуливались в этом прекрасном местечке, в котором присутствовали многочисленные детские площадки, скамеечки, и даже импровизированное футбольное поле, где ребятня с восторженным криком забивала свои первые голы. Но время шло, и парк постепенно застраивался. Большие новостройки и частные предприятия «урывали» свой кусок зеленого массива, и территория парка становилась всё меньше и меньше. Поэтому я совершенно не удивилась, что жители близлежащих домов скептически отнеслись к инициативе губернатора построить на некогда бывшем месте футбольного поля огромный Ледовый Дворец. Ровную поверхность земли, покрытую нескошенной травой, уже обнесли высоким синим забором, около которого начиналось самое настоящее столпотворение негодующих. Средь толпы блуждал слух, что еще оставался мизерный шанс уговорить администрацию перенести строительство дворца в Зареченский район города, поэтому на собрание пришел «и стар, и млад».

Незаметно меня обступили со всех сторон бабушки, рвущиеся на амбразуру, мамы с нелогично протестующими детьми с табличками «Катку нет!» в руках, а также немногочисленная группа довольных предстоящим размещением Ледового дворца у нас в парке, вероятно проживающих в том самом Зареченском районе.

Позади меня молодой мужчина кричал на камеру:

— Да я этот каток тридцать лет ждал!

Ему противостоял бодренький старичок, который, размахивая своим костылем над головой, нагонял страха на молодежь, крича в ответ:

— А я в свои восемьдесят девять, может, еще хочу на этом поле в футбол поиграть!

Журналисты местного телевидения и прессы, почувствовав запах «палёного», едва успевали снимать возмущенных пенсионеров и еще не умеющих читать малышей, но держащих провокационные плакаты в неокрепших ручках: «Оставьте нам детство», «Лучше футбол летом, а каток — зимой!».

Наконец, с вступительным словом, перед тревожно галдящей толпой, выступил подрядчик строительства. Невысокий сутулый мужчина с небольшим «пивным» животиком откашлялся и обратился к толпе:

— Граждане! Товарищи! Давайте уважать друг друга. Позвольте сказать слово депутату городской Думы Владиславу Токареву.

Из-за спины представляющего к толпе вышел высокий красивый парень холеного вида. Из-за жары, в отличие от других представителей администрации, облаченных в строгие костюмы и галстуки, он был одет лишь в темно-синие брюки с черным кожаным ремнем и кипельно-белую рубашку. Депутат был смуглый, что подчеркивалось не только бронзовой загорелой кожей, но и темно-карими глазами и черными волосами. Одним движением поправив небрежную, но вероятно продуманную стилистами, косую челку, Токарев обратился к народу:

— Уважаемые жители нашего города! Строительство Ледового дворца в вашем районе окажет только положительное влияние на развитие спорта и поднятие имиджа здорового образа жизни в целом.

Недовольные митингующие зашумели и, не дав договорить Владиславу до конца, кто-то крикнул из толпы:

— Ваш каток платный будет, и деревья попилите под парковку!

— Парк давно пора облагородить, — попытался возразить Токарев, но разгоряченная толпа уже не слышала его жалкие попытки оправдать вырубку горячо любимого ими парка, и стала медленно, но верно сжимать кольцо вокруг депутата.

Я не заметила, как оказалась в самой гуще событий, откуда практически невозможно было выбраться. Разъяренный народ тащил меня прямиком на несчастного депутата, и, попытавшись удержаться, я схватилась за чью-то руку. Но вместо руки, в моей ладони оказался тот самый злополучный плакат «Катку нет!», вместе с которым я полетела прямиком на Токарева. Не удержавшись, я завалилась на ошарашенного слугу народа, обхватив его широкое плечо одной рукой, при этом ударив его по голове зажатым в другой руке, плакатом, гордо реющим как знамя над ликующей толпой.

Мы с Токаревым плавно завалились под ноги митингующих, и в ту же минуту, один из двух накаченных короткостриженых мужчин принялся отгонять от нас толпу, в то время как другой с силой отцепил меня от лежащего в траве депутата, попутно выкинув плакат под ближайший куст.

Владиславу явно было плохо. От жары и неожиданного удара фанерой по голове, его сильно замутило, и всё, в бешеном ритме сломанной карусели, закружилось перед глазами.

— Я фельдшер, пустите! — пыталась я помочь страдальцу.

Но охранник, не слушая меня, потащил моё слабо сопротивляющееся тело к выходу из парка, жестко держа за локоть.

— Иди домой, смутьянка, по-добру по-здорову. Скажи спасибо, что Владислав Сергеевич добрейший души человек, не станет заявлять на тебя в полицию, — с этими словами «квадратный» охранник отпустил мою руку и, развернувшись, пошел по направлению к пострадавшему от гласа народа, депутату.

Врачебный долг опередил гневные высказывания в адрес бесцеремонного бугая, поэтому я прокричала ему вслед:

— Ноги ему поднимите выше головы, если в обморок упадет, и незамедлительно вызывайте скорую, — не услышав ничего в ответ, я, неспешно отряхиваясь, побрела домой.

Вот так сходила на митинг! Знал бы дед, что я ценой своего здоровья защищала наш любимый парк! После сегодняшнего собрания я подумала, что быть депутатом не так уж и хорошо. Но, надеюсь, что жильцы всё же отстоят зеленый «оазис» в центре района от посягательств нашей предприимчивой администрации.

«А быть депутатом не всегда хорошо», — думал Влад, сидя под кондиционером его черного «японца» внедорожника. Парень еще раз глубоко вдохнул и выдохнул три раза, сделав из бутылки очередной глоток минеральной воды. Говорил же он мэру, что не имеет опыта общения с таким рассерженным контингентом, но тот был неумолим. И то, что он стал депутатом совсем недавно, не сыграло ни малейшей роли перед этим деспотом. Даже сказать ему ничего не дали, да еще и эта девица с бешеными серо-голубыми глазами, несущаяся прямо на него, в праведном гневе обрушившая на его светлую голову совсем даже не лёгкий плакат. Нет, точно надо быть осторожнее, чтобы дожить хотя бы до следующих выборов.

Комфортабельный светлый кожаный салон автомобиля и расслабляющая музыка, доносящаяся из динамиков новенькой аудиосистемы, переместили мысли Влада совсем в другое направление. Ему надо будет обязательно снять вечером стресс, увидевшись с Викой. Эта мегера с длинными ножками, почти всегда не скрываемых экстремально узкими лоскутками, так называемых юбок, взбудоражила бы даже и монаха-аскета. К тому же, Вику не интересовали его деньги и положение, поскольку её родители владели контрольным пакетом акций одной крупной корпорации. Девушка питала скрытую страсть к красивым мужчинам и карьеристам, к которым Влад ни сколько не стесняясь, относил и себя.

Неприятная ситуация в парке была моментально забыта, и молодой депутат полностью погрузился в мечтания о том, как вечером они с Викторией посидят в дорогом ресторане, обсудив последние политические тенденции за бокалами элитного французского вина, а затем он отвезет её к себе в большой загородный коттедж, в котором будет долго и чувственно наслаждаться её восхитительными прелестями юного стройного тела.

* * *

Сидя между раскиданными по всей кровати мягкими игрушками из коллекции Мэнди, олицетворяющих разнообразного размера и вида летучих мышей, в свой единственный полноценный выходной на этой неделе, я с тоской взирала в бело-голубой экран телевизора.

— Славка! Да ты настоящий герой сегодняшнего эфира! — восхищенно заключила подруга, смотря очередной выпуск новостей, где на переднем плане сюжета, я, запыхавшаяся, со сбившейся прической и огромным пятном на носу, пыталась вылезти из лифта. Хоть в фильме ужасов снимайся!

— Если Пипетка меня выгонит — на кинопробы пойду соответствующего жанра, — пробормотала я, переключая канал.

Но и там меня ожидал неприятный сюрприз: местная пресса с удовольствием обсуждала прошедший вчера митинг, снимая меня на камеру крупным планом, аккурат тогда, когда я обрушивала плакат на голову несчастного депутата.

— Ручкина! Да ты, оказывается, горячая штучка, активную политическую жизнь ведешь! — Мэнди никак не могла угомониться, веселясь по полной программе.

— Насколько я знаю, готессы не смеются так сильно, что под ними шатается кровать! — осадила я подругу, пылая негодованием и обидой.

Мэнди сделала унылое траурное лицо, которое она посвящала своим друзьям-готам, после чего вновь развеселилась, кинув в меня подушкой.

— Здорово ты придумала личную жизнь устроить — по голове плакатом и домой тащи, или сразу в ЗАГС! — не могла угомониться бессердечная подруга.

Я уже хотела было сказать ей всё, что я думаю о ней, но Мэнди меня опередила, примирительно сказав:

— Ну, ладно, ладно, не дуйся. У меня дела не лучше твоих обстоят.

— Ты тоже ударила большим тупым предметом какого-нибудь представителя власти?

— Нет, хуже. Родители поставили мне ультиматум. В воскресенье я должна быть как штык на «свидании», как они назвали эту жалкую встречу, с сыном тётки Полины.

Тут мне уже стало ужасно интересно, и я, всем своим видом показав, что буду молчать как рыба и слушать не перебивая, попросила Мэнди продолжать. Она действительно больше не смеялась, но начала рассказывать такие вещи, что я не смогла не улыбнуться.

— Помнишь Эша? — я кивнула головой, потому как не помнить высокого, почти под два метра, тощего парня с длинными, до лопаток, волосами, неизменно носящего черную бесформенную одежду, и частенько подчеркивающего глаза черной подводкой, я не могла.

Вчера, Мандрагора вместе с Кроу и Эвтаназией, в народе называемой просто Тоней, пошли вечером погулять на кладбище. Для них там присутствовала особая атмосфера умиротворения и тишины. Подойдя к известному на всё городское кладбище старинному склепу местных аристократов, скончавшихся еще пару веков назад, компания присела около входа в усыпальницу, представляющую собой настоящий архитектурный шедевр, начав неспешно обсуждать всю бренность бытия.

Смеркалось. На небе появились первые звезды и яркий серп полумесяца.

— Сколько хожу по кладбищу, ни разу не видела ни одного упыря, — горестно вздохнула пухленькая Тоня. — Ну, или призрака в конце то концов. Даже обидно.

— Ты прислушайся, настройся на соответствующую волну, — посоветовал замогильным голосом Кроу. — Они повсюду, просто не каждый их может увидеть, — подытожил он.

Ребята замолчали, полностью погрузившись в размышления и наблюдая за верхушками деревьев, раскачивающихся под резким, порывистым ветром. Где-то вдалеке завыли собаки, а совсем рядом, в пределах двадцати шагов, затрещали сухие ветки под чьими то ногами.

«Нежить», — подумали готы.

«Проклятые сатанисты», — подумал кладбищенский сторож Каземир Петрович, который после очередной знатной попойки прикорнул за каменным склепом, надежно защищающим от ветра и другой непогоды.