В красивой игре нет места грубым жестам.


Итак, вторая опора моего сердца обрушилась в пятницу. День прошел как всегда – дела, вопросы, приглашения на ужин, от которых я едва успевал отбрехиваться, таки наступил момент, когда в крыле остались только я и она.

Я вошел. Настя курила у раскрытого окна и даже не повернулась на скрип расшатанной двери (стоило бы смазать петли, но пусть уже новый заведующий этим занимается).

Идеально для начала решающего разговора.

– Насть, – моя левая рука в джинсах перебирала связку ключей, а правая легла на ее плечо. – Ты как? Консультация сегодня была или экзамен? У тебя тут еще какие-то дела?

Сквозь ее элегантный белый пиджак я почувствовал какой-то импульс. Дрожит. У нее что-то болит? Или она чувствует, что я собираюсь ей сказать?

Она подняла орехово-зеленые глаза, в которых, как всегда, нельзя было прочесть ничего.

– Нет, Логинов, никаких дел. Хочешь подвезти меня? Не нужно, Влад заберет. Он только что вернулся из крайнего рейса.

Перед моими глазами, как всегда в случаях упоминания ею мужа, сверкнула молния. Но я подавил эмоции: не до того.

– Я тебе хочу кое-что рассказать. Есть свободные уши?

– Для тебя есть, Коля.

– Знаешь, в нашем бизнесе… В моем бизнесе… есть определенная кривизна, понимаешь…

– Да, – она кивнула, чуть скривив губы, и это показалось мне не самым благоприятным знаком. – Кривизна в том, что вас больше не крышуют, а потом раз – и уходит Виноградов, два – и увольняется Леша, три – и арестовывают твоего водителя… Ты хочешь признаться мне в чем-то, Коль?

– Да, Настя, – я боялся, что пожалею об этом, но слова полились из меня потоком. – Мы с Долинским попали в лапы органов. Скоро нас ждут проблемы.

– Откуда знаешь?

Она действительно не хотела верить или просто поддерживала разговор?

– Птичка напела, как говорят настоящие мафиози… Я боюсь, Настя. Я не могу больше здесь находиться.

– Ты уедешь? – тихо спросила она, не глядя на меня.

Я заметил, что ее дрожь усиливается. Она отвернулась к окну и бросила сигарету вниз.

Настя, девочка моя, что с тобой?…

– Настя, да, так надо, – я обхватил ее за плечи, а она даже не двинулась, – Мы с Долинским уезжаем. Завтра у меня экзамен, а вечером поезд в Москву. Никто, кроме тебя и Лешки, не знает. Мы добираемся до Москвы, а там уже решим – или в Европу, или в Африку, или в Америку, черт знает пока что.

– Ты не вернешься, да? – все так же тихо уточнила она.

– Нет, – твердо проговорил я. – Я не вернусь… Настя, я тебя люблю.

– Я знаю, – согласилась она.

– Я хочу, чтобы ты поехала со мной, – продолжил я.

Она повернулась ко мне лицом и подняла голову. Давно она не смотрела мне прямо в глаза, и я почувствовал, что именно этого взгляда мне недоставало. Я продолжал, зная, что она не станет перебивать.

– Знаешь, мне сегодня снился дождь. Дождь и кто-то рядом. Было холодно, но плохо не было. Я не знаю, была ли это ты. Не видел. Но мне было хорошо. Там не было ни Смагина, ни ИПАМ, только дождь и чья-то холодная рука в моей руке. А потом я проснулся и понял, что дождь мне не снился, он лил за окном; а вот все остальное таки снилось. И мне так страшно стало, что я решил больше никогда не просыпаться без тебя. Хочу поставить точку, Насть. Устал от запятых. Не могу я с запятыми. Они все какие-то неровные, сплошь везде помарки, а не запятые. Я люблю тебя и хочу тебя. Хочу детей. Хочу жить по-человечески, а не с этими тварями!

Последнее слово я выкрикнул, как-то страшно визгливо и совсем не по-мужски. Ее от этого еще раз передернуло, большие глаза уже были размером почти с дверной звонок, но я не мог остановиться.

– Пришла пора разорвать этот круг. Мы вместе уйдем от них всех, от тех, кто заставляет нас переступать через себя и через свое самоуважение. Я готов отказаться от работы, готов бросить все это и уехать куда угодно, куда ты пожелаешь. Туда, где нет снега, ректора, Фонда. Я даже вертолет не хочу так, как хочу тебя, а я очень сильно хочу вертолет. Ты можешь быть более счастлива, нужно только рискнуть, поверить мне… попробовать… Давай принимать решения и отвечать за них. Теория принятия решений – это здорово, но она у нас как-то оторвана от практики. А теория, мой друг…

Я прервался на мгновение: дыхание перехватило.

– …да что там. Я уже не могу говорить. Настя, не молчи со мной сейчас. Только не молчи и не закуривай больше, иначе я тоже закурю, а это выше моих потребностей.

– Зачем?

Она наконец ударила словом в ответ и сразу – нокаут.

Спазмы не отпускали мою гортань, я не мог ни слова сказать.

– Зачем это, Коля? Взгляды, слова, прикосновения? Сколько можно боли? Тебе это нравится, да? – амплитуда колебаний нарастала. – Если тебе плевать на то, что ты делаешь со мной, подумай о себе. Надоело жить, а нет сил, чтобы шагнуть из окна? Предпочтешь медленную и тяжелую смерть от истощения?

Дыхание вернулось, но пульс превысил привычную для меня отметку в девяносто и перевалил за сотню. Я прорычал сорванным голосом:

– Я люблю тебя.

– Я не люблю тебя, – просто ответила она. – И я не твоя, как бы сильно ты не вожделел этого.

Я совершил то, чего не простил бы себе, будь это не наш с Настей последний день: впился ей в плечи, рванул на себя, не соизмеряя силы, не думая о том, что оставляю следы, что делаю ей больно, и обхватил медвежьими объятьями.

Она не шевелилась в моих руках. Мы замерли на минуту в полной тишине кафедры госуправления.

– Мне нужно ехать, – она попыталась отстраниться.

– Минуту, еще одну минуту…

Я никого не умолял так ни разу с того момента, как однажды зимней ночью пересекся с двумя бандитами в парке Дружбы Народов.

– Тебе будет мало минуты, мало десяти минут, мало дня, мало жизни. Да я и не могу уделить тебе всю жизнь. Ты это знаешь.

Настя сделала шаг назад, выпав из моих ослабевших объятий.

– Коля, тебе нужно знать – на выходных меня не будет в городе, и вернусь я только во вторник вечером.

– Я же увижу тебя когда-нибудь, да? Увижу?

Я скорее утверждал, нежели спрашивал.

– Увидишь, – неожиданно ответила она. – Мы с тобой увидимся. Я обещаю.

Я еще раз вскинулся, сделал шаг вперед, последним рывком впился в ее губы, не наталкиваясь на сопротивление, и тут же сам отступил, отвернулся и ударил в стену двумя раскрытыми ладонями.

Мне показалось, как в полусне, что Настина рука прошлась по плечам и шее, но я не обернулся и продолжал стоять. А когда наконец решился, увидел, что на кафедре стало пусто. Откинулся на стену, сполз с нее до пола, сжал кулаки так, что браслет часов расстегнулся, и уставился немигающим взглядом в окно. Я не мог сдерживаться и затрясся мелкой дрожью.

Какой смысл в красивой игре, если терпишь поражение?


Танечка…

Странно – вот не любил же я ее ни капли, никогда – а привязался.

Хотя, наверное, было бы странным не привязаться к человеку, с которым просыпаешься в постели больше десяти лет. А может, меня просто сразил синдром выпускника: когда перед прощанием со школой и физрук оказывается не таким уж тупым мутантом, и математичка – женщина с душой, а учитель физики[33] так вообще становится лучшим другом.

Всю субботу я провел с женой. Мы пересматривали старые фотографии, даже вместе смеялись над моими историями, а потом поехали в ресторан ужинать.

Нет, Таня Смагина не была монстром. Как и все мы, она имела право быть счастливой. Возможно, где-то в глубине души она тоже привязалась ко мне, хотя ни малейшим образом не проявляла заботы или внимания – разве только если что-нибудь сломала или хотела выпросить. И все же даже Долинский был мне ближе, чем дочь Смагина. Видимо, мы с ней просто оказались не на своих местах, и это я должен был сделать рокировку, чтобы исправить сложившуюся ситуацию[34].

Надеюсь, Таня еще встретит того человека, с которым ей будет по пути.


В любом случае, Леши мне будет недоставать сильнее, чем прочих.

За эти годы он стал для меня чем-то вроде «кривого зеркала наоборот». Он был отражением того, каким я должен был стать, каким я видел себя, когда только поступал в ИПАМ – успешный, компетентный, авторитетный. Но увы-с – успешным только за счет брака, компетентным – только в одной сфере деятельности, которая не имеет практического применения, да и авторитетным только для студентов, и то благодаря очешуительным историям и тому, что начитывал лекции без конспекта.

– Погоди, я не понял, куда тут нажимать, чтоб сдачу выдало? – недоумевал я.

Мы стояли возле кофейного автомата новой модели на перроне ЖД вокзала: решили вспомнить молодость и посидеть в какой-нибудь дешевой забегаловке.

Леша цокнул языком, нажал на мелкую неприметную стальную кнопочку с надписью «CHANGE», и монетки градом посыпались в лоток.

– Нажми себе на сонную артерию, окажи услугу человечеству, – проворчал он.

И где я теперь отыщу другой такой же непересыхаемый источник отличного настроения? Разве эти австрийцы способны на такое?…

В студенческие годы мы часто встречали и провожали поезда – Леша жил недалеко и не любил выезжать для встреч в центр, поэтому мы пили чай или кофе на перроне, отмораживались от назойливых попрошаек, комментировали состояние поездов и думали, куда бы нам съездить покататься в ближайшие выходные.

Мы уже три с лишним часа стояли на первой платформе, погружаясь в воспоминания и планы на будущее. Мне было очень неспокойно, да и другу, видимо, тоже.

– Я вчера с Таней провел весь день, представляешь? – признался я, пытаясь разболтать остатки кофе «три в одном» на дне пластикового стаканчика.

– А я зато вчера смотрел футбол и спал, – равнодушно пожал плечами друг.

– Да ты и во сне будешь на диване сидеть! Дед, блин! – расхохотался я.

Леша кивнул, соглашаясь с моей формулировкой.

– Почему у меня с ней не сложилось, как считаешь?

– Почему у тебя не сложилось – с кем? – уточнил он, и тут же сам добавил. – А, ни с кем? То есть ни с Таней, ни с Настей, ни с директоршей нашего клуба?

– Ну, предположим, про директоршу я и не думал, – отметил я, хотя сам не был уверен в своих словах, особенно после нашей с Юлей последней беседы в Скайпе.

– Вот поэтому так и вышло, что не думал!

– Расшифруй, – потребовал я.

Друг свел в кучу брови и нахмурился, вырабатывая мысль, и через мгновение выдал мне объяснение моей проблемы:

– Ты знаешь, это, конечно же, не моя мысль, я где-то ее прочитал… Но суть в том, что мы отталкиваем тех, кто в нас нуждается, и бежим за теми, кому мы не нужны – и это главная ошибка несчастных людей.

– Хочешь сказать, что и я так поступал?

– Откуда мне знать? – покачал он головой. – Может, да, а может, и нет. Во всяком случае, навряд ли эта гонка сделала тебя счастливым. Ведь так?

– Возможно, – не стал возражать я, пристально заглядывая в его умные глаза.

Леша бросил пустой стаканчик в урну.

– Вот так. Можно двигаться уже, я думаю?

– Ты прав, – согласился я, хотя мне очень этого не хотелось.

Мы вышли на стоянку, где была припаркована машина. Леша в этот раз приехал на общественном транспорте, его могучий трактор на профилактике[35]. Я долго старался оттянуть этот момент, но пришла пора прощаться, и я решительно протянул другу руку:

– Ну что, будем разбегаться?

Леша крепко сжал мою клешню.

– Когда буду в Европе, дам знать. Повидаемся? Покажешь мне, как ты там обустроился…

– Думаю, да. Едва ли за тобой будет слежка, – одобрил я, не отпуская его руку.

– Да это… какая там слежка, – скривился он. – Тебя может даже в розыск не объявят. Живи спокойно, давай знать о себе и радуйся. И не бухай!

– Бывай, старик, – вздохнул я. – Не буду бухать, обещаю. И даже курить брошу.

– Ну, это само собой, а то сердце грохнешь. Ну, будь!

Третий и последний человек, чье существование еще держало меня в Киеве, кивнул мне еще раз головой, развернулся и мгновенно растворился в привокзальной толпе.

Бывай, Леша…


В понедельник ранним утром я оставил машину дома и приехал на такси в отделение банка на Богдана Хмельницкого, выполняя инструкции Долинского. Он уже был на месте и пил кофе внутри. Кроме охранника и банкира, которые явно были в доле, в помещении не было ни единой души. Отделение открывалось в десять.

Похожий на змею мужчина-банкир долго щелкал что-то в компьютере, записывал цифры под диктовку Долинского, распечатывал что-то на компьютере и протягивал мне бумаги. Я подписывал, он ставил печати, снова что-то вводил, распечатывал и сканировал…

Мы уложились в полтора часа. Веселый и очень возбужденный, но все равно сосредоточенный Долинский пожал банкиру руку, похлопал по плечу охранника и растворился в переулках. Я вызвал такси и, прибыв в Институт без спешки и в благодушном настроении, приступил к последнему экзамену в своей жизни. Это были мои любимые социальные системы, и курс был достаточно умный и интересный, так что свой дембельский аккорд я отыграл на «отлично».