На секунду его лицо застывает от шока.

— Ты казалась такой травмированной, Айсис! Как я мог сказать тебе про него, когда ты лежала на кровати с этой огромной, окровавленной повязкой на голове? Я просто был рад, что ты жива! Мы все были рады!

— Да, конечно, я ценю, что осталась жива и все такое, но ты не учел одну малюсенькую часть: я-люблю-свой-мозг-и-хотела-бы-знать-что-происходит-с-ним-во-все-времена-болван!

— Слушай, извини, ладно?

Я отступаю. Рен снимает очки и потирает глаза.

— Это моя вина. Я… опасаюсь девочек в нестабильном состоянии. Не знаю, как им помочь. Я никогда этого не знал. Все, что я делаю — только причиняю им боль. И еще София находится в этой же больнице. Прости. Я полностью ушел в себя и забыл о тебе. — Я чувствую, как из моего тела улетучивается гнев, когда Рен робко ухмыляется. — Ты действительно… я не говорил тебе, как сильно ты мне помогла. Но это так. Ты действительно это сделала. До того как ты появилась, я лишь поверхностно дружил с людьми. Я не чувствовал себя достаточно комфортно, чтобы узнать людей такими, какие они были на самом деле. Меня устраивало то, что я нравился им лишь поверхностно. Но затем появилась ты. Мне очень жаль. Я не хотел причинять тебе боль, и поэтому ничего не говорил. Хотя должен был. Извини.

После недолгого молчания я, наконец, легонько ударяю его. В ухо.

— Иди сюда, кусок дерьма! — Я захватываю его голову под мышку и потираю ее костяшками. — Думаешь, ты такой крутой, когда беспокоишься обо всех, как молчаливая, переживающая, бородавчатая задница. Я тебе покажу…

— Кхм.

Я поднимаю голову и вижу Софию. Рен бледнеет до самых корней волос и за долю секунды вырывается из моего захвата.

— С-София, — заикается он.

— Рен, — улыбается она. — Рада тебя видеть. Талли скучает по тебе. Как и я. Но Талли скучает по тебе больше.

Белое лицо Рена приобретает зеленый оттенок, когда он изо всех сил пытается хоть что-то сказать:

— Я был… занят.

— Слишком занят для Талли и меня? — наклоняет голову София. — Ты был занят целых три года? Джек и Эйвери навещают ее, а ты больше этого не делаешь.

Напряжение становится чертовски плотным, и на меня никто не обращает внимания, так что, очевидно, я должна исправить эту ситуацию, начав задавать свои раздражающие вопросы:

— Кто такая Талли?

Рен не смотрит ни на меня, ни на Софию, вместо этого он уставился в пол. София просто продолжает улыбаться.

— Наш хороший друг. Не беспокойся об этом. Простите, что ворвалась. Я зайду позже.

Когда она уходит, Рен выдыхает воздух, который сдерживал.

— Я думала, что вы двое разговаривали, пока ты был здесь? — спрашиваю я. — Почему ты так взволнован?

— Вряд ли это назвать «разговаривали», — шепчет Рен. — Она просто смотрит на меня через всю комнату или коридор и улыбается. На самом деле мы не разговариваем. Это было впервые за… годы.

— Талли — кто-то важный?

Рен крепко сжимает губы, и я знаю, что не смогу это из него вытянуть.

— Ах, слушай, неважно. Это круто! У тебя есть секреты, у меня есть секреты. Наши секреты должны пожениться и завести детишек.

Рен выглядит шокированным.

— Платонически, — добавляю я. — Исключительно платоническое рождение детишек.

— Это… возможно?

— Технически возможно все!

Я поворачиваюсь, запрыгиваю на кровать и разглаживаю одеяла, симулируя чуточку благопристойности, как сделала бы приличная леди. Рен выглядит так, будто внутри него идет борьба: его рот искривлен, а плечи трясутся.

— Эй? Ты в порядке?

— Я тебе уже рассказывал. У меня была камера, — выдает он.

— Камера?

— Той ночью в средней школе Эйвери дала мне камеру. Она хотела все записать на пленку.

Случай. Я смутно это помню, но как только он произносит эти слова, воспоминания возвращаются: Джек с бейсбольной битой. Средняя школа. Эйвери, Рен и София были там. Двое? Трое мужчин? Эйвери сказала, что наняла этих мужчин, чтобы отомстить Софии, поскольку ревновала.

— Она заставила меня. Нет. Это я позволил заставить себя, — Рен просто выплевывает это предложение. — Мы спрятались в кустах. Это было у озера — озеро Галонага. Природный заповедник. У родителей Эйвери там коттедж. Она пригласила всех нас, а затем завлекла Джека и Софию в лес, где их поджидали эти мужчины. — Стук моего сердца отдается в ушах. Рен сжимает кулак. — Я все записал, Айсис. Это было ужасно. Я должен был остановиться… должен был прекратить это и спасти Софию. Но я этого не сделал. Я струсил. Я просто застыл. Единственное, что я мог делать — это смотреть на экран, ведь пока я смотрел на него, мог притворяться, что на самом деле ничего не происходит, и это всего лишь фильм, а не реальная жизнь…

Он делает судорожный вздох. Я соскакиваю с кровати и обнимаю его.

— Эй, эй, шшш. Все хорошо.

— Нет, — задыхается Рен. — НЕ хорошо. Джек ее спас. Я не смог ничего сделать, но он ее спас.

Успокаивая Рена, я вырисовываю круги на его спине.

— А что мужчины? Что произошло с ними?

Рен поднимает покрасневшие глаза. Им снова овладевает страх. И он возвращается в реальность — я вижу это по тому, как выражение на его лице медленно становится сосредоточенным. Меняется его лицо, тело, теперь он может стоять прямо.

— Прости, — говорит он, его голос звучит намного тверже. — Трудный день. Мне нужно домой. Постарайся выполнить какие-нибудь задания по алгебре, окей? Напиши мне, если возникнут вопросы.

— Рен, я…

— Не надо, Айсис. Я все еще… ты выздоравливаешь. И я выздоравливаю. Просто… просто не надо. Не сейчас.

Я отступаю на шаг.

— Хорошо. Доберись домой, пока не стемнело, окей? И не забудь что-нибудь поесть.

Он улыбается.

— Хорошо.

Я наблюдаю из окна, как он выезжает с больничной парковки. Через полчаса пишу ему сообщение:

«СЪЕШЬ ЧТО-НИБУДЬ, БОЛЬШОЙ ТУПИЦА».

Он отвечает мне фотографией сэндвича с запеченным сыром. Этого совсем недостаточно, но для начала сойдет.

Мама приходит после ужина. Я ковыряюсь в модернизированном морском крокодиле/трясущейся заднице Франкенштейна/цыпленке, так что, когда она поднимает пакет с фаст-фудом, я бегу в ее объятья, воображая, что вокруг нас розы.

— Я люблю тебя, — говорю я. — Честно, моя любовь к тебе никогда не была сильнее, чем в данный момент. Ох, ну, не считая того момента, когда ты вытолкнула меня на свет, кричащую и всю покрытую чем-то липким.

Она смеется. Ее длинный плащ до сих пор холодный из-за воздуха снаружи, и руки у нее тоже холодные. Я растираю их своими, чтобы согреть. Она сидит на краешке моей кровати, и мы молча едим картофель фри и гамбургеры, наслаждаясь тишиной. Мы не говорим об утомительной чепухе, пока хорошо не посмеемся раз или два. Сначала обычное состояние должно быть установлено между тьмой и нами. Так получаешь достаточно сил, чтобы столкнуться с ней лицом к лицу.

Я машу желтым уведомлением, который дала мне Мерних. Мамины глаза расширяются, и она вытирает уголок рта салфеткой.

— Как ты его получила?

— Пошантажировала нескольких конгрессменов. Подкупила некоторых наркобаронов. Обычное дело.

— Айсис!

— Мерних дала его мне, как еще? — смеюсь я. — Ты должна расписаться на нем и отдать в регистратуру. Предполагаю, они последний раз сделают компьютерную томографию и снимут повязку.

— Я не позволю тебе уйти, пока они этого не сделают, — строго говорит мама. — Я отдам это им, когда буду уходить. Я удивлена. Мерних сказала, что ты еще неделю не будешь готова к выписке.

— Мне удалось расположить ее к себе своим утонченным шармом и дворцами, полными денег и парней. Ну, по большей части это все из-за парней.

Мама едва меня слышит, ее взгляд сфокусирован на уведомлении. Она поднимает глаза и улыбается.

— Готова вернуться домой?

Я практически могу видеть облегчение на ее лице. Из ее сумочки всегда торчат счета, когда она навещает меня. Я взглянула на некоторые, когда она пошла в туалет — сумма денег просто смехотворна. Что ж, теперь ей не придется так сильно об этом беспокоиться. Хвала Джеймэну[6]!

— Ты шутишь? Да я готова распластаться на подъездной дорожке дома! Готова размазать свое эмоциональное существование по всей крыше дома. Готова телесно слиться со стенами дома. Готова имплантировать окна дома в кожу на моей заднице.

Мама тактично игнорирует мое величайшее выступление и грызет помидор. Но я знаю этот взгляд. Она нервничает.

— Что-то не так? — спрашиваю я.

— Судебный процесс, — сглатывает она. — Судебный процесс над Лео в эту пятницу.

— Ты мне говорила, — киваю я. — Я буду там с тобой, окей? Если бы я могла дать показания, если бы твой адвокат позволил мне дать показания…

— Ты помнишь, что он сказал, — мама качает головой. — Если ты дашь показания, защита будет оспаривать их из-за твоей травмы головы, и суд признает их недопустимыми.

Я фыркаю и опускаю огурчик.

— Что насчет Джека?

Мама выглядит удивленной.

— Джек? А что насчет него?

— Он будет давать показания?

— Да, конечно. Ты никогда не упоминала о нем раньше. Почему сейчас?

— Я вспомнила его. Мой сеанс с Мерних заставил вспомнить его.

— Ох, это фантастика! — улыбается мама.

— Почему ты не сказала мне, что я его забыла?

— Дорогая, я собиралась. Но Мерних посоветовала не делать этого. Она хотела, чтобы ты сама это осознала. Она сказала, что так будет безопаснее.

— Это не безопаснее, это чертовски сбивает с толку!

— Я так сильно хотела рассказать тебе, — говорит мама. — Поверь мне. Но я боялась за тебя. Я делала все, что говорили мне врачи, чтобы твое лечение прошло правильно. Я не хотела рисковать, я могла бы испортить процесс твоего выздоровления. — Когда я ничего не отвечаю, мама вздыхает. — Знаешь, он хороший мальчик…

— Я не знаю, какой он, мам. Потому что не могу вспомнить его.

Мой голос звучит резче, чем я хотела, и мама вздрагивает. Я ем картошку и выдыхаю:

— Прости. Сегодня был странный день.

Она встает и целует меня в голову.

— Я знаю, милая. Постарайся немного отдохнуть. Завтра тебя отпустят домой, где я смогу о тебе позаботиться.

Мама уходит, а через несколько часов приходит Наоми с последней ночной проверкой. Я доедаю остатки картошки фри и позволяю бессмысленным мультикам по телевизору унести меня в сонное царство.

— Я слышала, что тебя выписывают, — говорит Наоми.

— Аха.

Она приподнимает бровь.

— Никаких катаний на колясках? Никакого крика? — Она пересекает комнату и трогает мой лоб. — Ты хорошо себя чувствуешь?

Я откидываюсь назад.

— Мне все врали.

— Да? Почему же они это делали?

— Ты тоже.

— Я точно не врала! — Наоми выглядит обиженной.

— Ты могла сказать мне, что у меня амнезия.

— Я понятия не имела! Я отвечаю за твое физическое здоровье. Всей этой ерундой с головой занимаются доктор Фенвол и доктор Мерних.

— Ох, — хмурюсь я. — Прости.

Наоми садится на кровать и мнет в руке обертку от моего гамбургера.

— Почему ты думаешь, они врали? — спрашивает она тихо.

— Потому что хотели, чтобы мне было неловко.

— Чепуха. Они хотели защитить тебя. Хотели, чтобы тебе стало лучше.

— Даже София знала.

— Я не удивлена — эта девочка знает все. Иногда она словно видит людей насквозь. — Наоми слегка поеживается, но в комнате не холодно. — Теперь пообещай мне, что сегодня ты не проникнешь в детское отделение, хорошо?

— Но… мне нужно с ними попрощаться.

— Утром я отведу тебя попрощаться. Обещай мне.

— Я обещаю.

— Конкретнее.

Я раздраженно произношу:

— Обещаю, что не взберусь по стене и не перелезу через шаткий оконный карниз в детскую палату.

— Рада это слышать.

Она поправляет мою капельницу и подключает монитор. После быстрой проверки моей диаграммы, она закрывает жалюзи и выключает свет.

— Спокойной ночи, Айсис.

— Спокойной ночи.

Больничная кровать достаточно удобна, но слишком большое количество комфорта вскоре надоедает. Заставляет чувствовать себя беспомощной и неуклюжей. Но я уезжаю. Завтра мой последний день здесь. Реальный мир снаружи ждет меня. Мои реальные воспоминания ждут меня снаружи.