Я делаю паузу. Стоит ли вообще загадывать еще какие-то желания в блокноте?

Может, и нет, но мне хочется написать это вне зависимости от того, обладает или нет блокнот магической силой. Поэтому я продолжаю:

«Вот бы она почувствовала себя на моем месте! – пишу я. – Пусть в следующий раз Ринзи будет больно!»

Остаток дня я провожу у телевизора, смотря все идиотские передачи подряд. К тому времени, когда должны прийти мама и Эрик, я совершенно вымотана. В записке, которую я оставляю для них на кухонном столе, говорится, что я вернулась из школы пораньше, потому что приболела. Я поднимаюсь к себе в комнату и сразу залезаю в постель. Пару раз сквозь сон мне смутно слышатся телефонные звонки, которые прерываются включением автоответчика, а затем попытки дозвониться повторяются снова. Но я их игнорирую и снова засыпаю.

Когда я открываю глаза, уже стемнело. Я включаю ночник на прикроватной тумбочке и нахожу записку от мамы. «Надеюсь, тебе получше, – читаю я. – Если проголодаешься, лазанья в холодильнике. Люблю тебя».

Снова звонит мой телефон. Это Амалита.

– Ты слышала об аварии? – спрашивает она задыхающимся голосом.

На какое-то мгновение я не могу сообразить, что она имеет в виду. Может, это она о сайте «Зима тревоги нашей»?

А потом я вспоминаю. Конкурс Кайлера Лидса! Сегодня был последний шанс принять в нем участие. Амалита говорила, что заявок ожидается столько, что они могут просто обрушить сервер. Мне одновременно досадно и смешно, что на фоне всех последних событий кого-то может до такой степени интересовать какой-то дурацкий телевизионный конкурс.

– Ну и что тебя так удивляет? – говорю я. – Не ты ли сама утверждала, что существует большая вероятность того, что это произойдет?

– О чем ты? – спрашивает Амалита.

– О конкурсе Кайлера Лидса.

– Конкурсе Кайлера Лидса?! – она произносит это так, словно речь идет о соревновании «Кто замучает до смерти больше щенков»?

– Ну да… – произношу я. – А ты о чем?

– Отем! Я про Ринзи!

– А что с ней?

– Ее машина попала в аварию! Она в больнице!

Меня сковывает холодом, словно я с разбегу окунулась в ледяное озеро. Я даже сказать ничего не могу.

– Отем? – окликает меня Амалита. – Ты слушаешь?

– Да, – едва мямлю я в ответ.

Я хватаю блокнот и нахожу последнюю запись, хотя и так прекрасно помню свое пожелание.

«Пусть в следующий раз Ринзи будет больно».

О боже! Что я наделала?

14

Я пытаюсь выпытать у Амалиты детали, но она сама толком ничего не знает, поэтому я быстро заканчиваю с ней разговор и звоню Шону.

Он не отвечает. Неудивительно: он, наверное, дико зол на меня за сайт, который я не писала. Через пару секунд мне приходит сообщение.


Шон: Видел, что ты звонила. Не могу сейчас говорить.

Отем: Нет проблем. Слышала про Ринзи – что произошло?

Шон: Автомобильная авария. Ее брат приехал, был за рулем. Заснул и врезался в телефонный столб. Ринзи была не пристегнута, и ее выбросило из машины.

Отем: Бог мой! Она сильно пострадала?

Шон: Да нет, ничего. Только сломала ногу в трех местах. Могло быть гораздо хуже.

Отем: Кошмар…

Шон: Должен идти. Я в больнице с Ринзи и моими родителями. Ее скоро выпишут. До завтра.

Отем: Конечно.


Злобная часть моей натуры сейчас испытывает невероятную радость. Не по поводу аварии Ринзи. Это действительно ужасно. Я радуюсь, что, несмотря на то что Шон сейчас в больнице, куда попала его почти-сестра, он все же написал мне. Значит, не так уж он и зол.

Уже слишком поздно, но я набираю Дженну. Она не сразу берет трубку. Вряд ли ее родители обрадуются позднему звонку, но я им нравлюсь. Так что есть надежда, что они меня за это простят.

– Кто-то умер? – бормочет Дженна сонным голосом.

– Я загадала, чтобы Ринзи было больно, и она попала в аварию и сломала ногу в трех местах, – выпаливаю я, сжимая трубку так сильно, что костяшки моих пальцев побелели.

– Что? – Из голоса Дженны исчезла сонливость. Она полностью проснулась. Я рассказываю ей все и скидываю ссылку на сайт, чтобы ей стало понятно, что меня так взбесило. Я зачитываю ей свое пожелание, четко проговаривая каждое слово, и заканчиваю пересказом того, что узнала от Шона.

– Все ясно, ты должна избавиться от блокнота, – она произносит это как нечто само собой разумеющееся.

– Я тоже об этом думала. – Я беру книжицу в руки, чувствую мягкость ее кожаной обложки, разглядываю лицо в треугольнике. Странным образом оно выглядит грустным.

– Не уверена, что смогу это сделать, – признаю я свою слабость. – Ведь это – часть папы.

Выбросить блокнот – значило бы разорвать последнюю ниточку, связывающую меня с ним.

– Но ты ведь не знаешь этого наверняка, – напоминает мне Дженна. – Это лишь слова Эдди.

– Знаю. Но мне кажется… – говорю я, нервно сглотнув. – Когда я пишу в нем, я как будто бы с ним разговариваю.

– Ну хорошо… Хорошо…

Я словно вижу, как она в своей комнате меряет шагами круглый ковер, как будто это маленькая беговая дорожка.

– Тебе нужно съездить к Эдди, – наконец говорит она. – Знаю, мы уже это обсуждали и она не в себе, но сейчас дела приняли слишком серьезный оборот. Тебе надо попытаться выяснить, не знает ли она чего-нибудь такого, что может помочь.

Мне очень неохота возвращаться в «Сенчури Акрз», но Дженна права, и я без особого энтузиазма обещаю ей поехать туда завтра после уроков.

Потом я вешаю трубку и долго еще рассматриваю блокнот, прежде чем уснуть.

* * *

– А ты смелая, – говорит Джей-Джей, когда на следующий день я присоединяюсь к нему по дороге в школу.

– Что ты имеешь в виду?

Он вздергивает бровь, и я тут же вспоминаю сайт «Зима тревоги нашей». Я была так расстроена тем ужасом, который натворила, что совсем забыла о том, к чему я непричастна.

– Все очень плохо? – спрашиваю я, не глядя на него.

– Ну, к концу дня у особо смышленых все же начали возникать некоторые сомнения в том, что ты могла быть в курсе такого количества мерзостей про каждого от сотворения мира и до сегодняшнего дня, притом что ты в нашей школе всего пару месяцев, а до этого никого из них знать не знала.

– А-а-а, уже хоть что-то… – произношу я саркастически. – Спасибо и на том.

– Но их несравнимо меньше, чем идиотов, придерживающихся диаметрально противоположного мнения и готовых поклясться, что ежедневно видели, как ты шпионишь за людьми и записываешь результаты своих наблюдений во время легкоатлетических тренировок.

Я уставилась на него.

– Да ничего я не записывала! Я смотрела, как тренируется Шон!

– Что я и пытался им объяснить, если был в пределах слышимости, – говорит он. – Не знаю, может, сегодня будет поспокойнее. У каждого есть что обсудить помимо этого.

В этот момент мы пересекаем парковку, и вдруг замечаем Ринзи. Она сидит на пассажирском месте в джипе Шона, стоящем у обочины. Ее дверца открыта, и она качается на сиденье из стороны в сторону. Ее нога в пурпурном гипсе, доходящем до середины бедра.

– Да ладно! – восклицаю я. – Еще вчера вечером она была в больнице, а сегодня уже в школу приперлась?

Джей-Джей фыркает.

– Ты что, шутишь? Да она на седьмом небе! В «Твиттере» даже есть отдельный аккаунт, посвященный ее гипсу.

Вокруг машины Шона толпится народ. Все собравшиеся разинув рты наблюдают за тем, как Ринзи медленно сползает на край сиденья и ожидает, морщась, пока Шон вытаскивает из багажника пару костылей. Он обходит машину, подносит их Ринзи и придерживает, чтобы она могла выползти из машины, опереться на здоровую ногу и взять их.

Толпа глазеющих окружает Ринзи, забрасывая ее вопросами и выражая свой восторг, когда она наконец встает. Я смотрю, как Шон паркует машину, а затем достает из нее свой рюкзак и баул Ринзи, представляющий собой парусиновую сумку на металлическом каркасе. Естественно, он несет все до самой школы, как истинный джентльмен. Мы с Джей-Джеем дожидаемся, когда они все войдут внутрь, а затем сами направляемся к входу. Джек и Амалита уже там, и они сразу прерывают все мои попытки объясниться.

– Мы знаем, что это не ты, – заявляет Джек, засовывая руки в карманы. – И если хочешь знать…

– Лучше иногда просто промолчать, – перебивает его Амалита, улыбаясь мне так, словно хочет напомнить, что у меня все же есть здесь друзья. Я переживу.

Приятное общение с друзьями почти заставляет меня забыть о том, что остальные в школе меня ненавидят. До того момента, когда я не прихожу в свой класс и опять не становлюсь объектом преследования. Не знаю, хорошо это или плохо, но я уже настолько привыкла к тихому шипению и оскорблениям за спиной, что почти их не замечаю.

Шон улыбается, но никто больше не смотрит в мою сторону. Все взоры прикованы к Ринзи, с трудом усевшейся за парту в последнем ряду с выставленной в проход загипсованной ногой.

Я занимаю место в противоположном углу и исподтишка наблюдаю за ней через всю комнату. Она ужасно выглядит. Нет, конечно, она хорошенькая, но бледная и осунувшаяся. Цинику внутри меня интересно, сколько в этом страдании напускного, но даже если она и играет на публику, все равно ей должно быть ужасно больно.

И это – моя вина. Это подстроила я.

После урока Шон снова несет сумку Ринзи, пока она ползет на костылях в туалет. Я иду за ними. Шон не замечает меня вплоть до того, как она заходит внутрь, а он остается снаружи один.

– А, привет. – Кажется, он хочет мне что-то сказать, но сейчас неподходящий момент.

– Привет! – здороваюсь я. – Позже поговорим, ладно?

Я захожу в туалет и останавливаюсь у раковины. Одна из кабинок закрыта, и я пытаюсь представить себе весь процесс, когда одна твоя нога совершенно не сгибается. Может, мне предложить свою помощь?

Я жду.

Проходит довольно много времени, прежде чем она выходит и ковыляет к раковине. Когда она видит меня, ее лицо искажает гримаса. Уверена, то, что я стою здесь и жду ее, выглядит довольно странно.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она.

– Просто… – Я показываю на ее ногу. – Мне жаль. Правда очень жаль!

Мои слова, сказанные извиняющимся тоном, не производят на нее впечатления.

– С чего это? Ты тут ни при чем…

Я не знаю, что на это ответить, но чувствую, что мне необходимо сказать еще что-нибудь. Я продолжаю стоять, пока она моет руки.

– Если уж тебе так хочется жалеть о чем-то, – холодно произносит она, – пожалела бы лучше, что написала на сайте «Зима тревоги нашей». Всем известно, что это твоих рук дело.

– Неправда, это не я, – отвечаю я, стараясь держать себя в руках. – У меня есть соображения, кто это сделал, но я пока не могу этого доказать. Но смогу!

– Удачи с поиском доказательств!

Она пытается покинуть помещение, но я заслоняю ей путь.

– Чего ты от меня хочешь, Ринзи? – выпаливаю я. – Что я тебе сделала?

Ринзи подается вперед, опираясь на свои костыли, и приближает свое лицо к моему.

– Просто каждый должен знать свое место! – произносит она.

Она поднимает левую руку с зажатым в ней костылем, и на какую-то долю секунды мне кажется, что она хочет меня стукнуть, но вместо этого она резким ударом распахивает им дверь.

Я смотрю, как она хромает прочь в сопровождении Шона, затем достаю свой телефон и отправляю сообщение Дженне:

«Только что поговорила с Ринзи, – пишу я. – В результате уже не так переживаю, что сломала ей ногу».

Ответ от Дженны приходит только к обеду:

«Насчет сломанной ноги – так ей и надо. А вот блокнот – настоящая атомная бомба! Поговори с Эдди».

Она права. К тому же «Сенчури Акрз» имеет еще одно преимущество: там не наткнешься ни на кого, опозоренного на «моем» сайте. Сразу после школы я сажусь в автобус и отправляюсь туда. Сегодня никаких пианистов в холле нет, поэтому я спрашиваю в приемной, у себя ли в комнате Эдди.

– Милочка, сейчас четыре часа, – отвечает мне дежурная сестра. – Она на обеде. Столовая прямо по коридору и налево.

– Спасибо.

В столовой Эдди в центре внимания. Она сидит за круглым столом в компании еще шестерых седых женщин, которые не сводят с нее глаз. Эдди стоя рассказывает им о чем-то и отчаянно жестикулирует. Когда она меня замечает, то застывает, а затем протягивает ко мне руки.

– Отем! Моя прекрасная внучка! – Она манит меня пальцем, пока я не подхожу достаточно близко для того, чтобы она смогла заключить меня в тесные объятия. Затем она наклоняет к себе мою голову и крепко целует меня в губы. У меня мелькает тревожная мысль, что это больше, чем перепало мне от Шона за все это время.

– Бери стул и присаживайся к нам, – говорит Эдди. – Съешь десерт. – Она опускает голос до театрального шепота и продолжает: – Только не шоколадное мороженое! Они в него снотворное добавляют, чтобы мы лишний раз не беспокоили персонал по ночам.