— Но, Салман, почему бы тебе не пойти и не объясниться?

— И вы осмеливаетесь предлагать мне это? Вы, человек, который отказывается от Нафис, заботясь о собственном самолюбии? Я брат Нафис. И я вам говорю, что, отказавшись от нее, вы разобьете ее жизнь. Я знаю, что вы тоже по-своему страдаете… Но разве когда-нибудь я сказал вам, — идите, поклонитесь ей?

— Салман… Между мной и Нафис — стена богатства. Мое смирение перед ней могут истолковать как погоню за ее деньгами. А ведь между вами нет ничего подобного… Есть только простое недоразумение, которое легко устранить.

Салман рассмеялся.

— Вот бумеранг и возвратился. Сначала я пытался примирить вас с Нафис, а теперь вы стараетесь помирить нас с Суман.

Посерьезнев, он сказал:

— Сегодня Нилам выписывают… Я составил себе план: вечером беру Нафис и еду к вам… Ссора Нафис с Суман… ваши отношения с Нафис… Мы сядем и обо всем этом серьезно подумаем… Там я и расскажу о нас с Суман… Вот такой план я себе составил…

Он опустился в кресло и обхватил голову руками.

Юсуфу стало не по себе. Человек, для которого, казалось, любая тяжесть значит не больше, чем озорная шутка, сидел перед ним и рыдал.

Юсуф встал, подошел к Салману, присел на подлокотник кресла и положил ему на плечо руку.

— Не упрямься, Салман, идем.

Салман отрицательно покачал головой.

— Я буду ждать тебя вечером, — вставая, сказал Юсуф.

— Нет, — чуть слышно ответил Салман.

Как только Юсуф ушел, он встал и зашагал по комнате. Прошло всего полчаса, а мира, который существовал до этого, уже не было. Пойти к ней, сказать ей все в лицо и уж больше никогда не видеть ее. Он живо представил себе нежное, простое лицо Суман, в простоте которого искал и ее очарование. Никогда не видеть ее, совсем никогда? Что ж, он проживет жизнь без Суман и докажет, что может жить без нее. Вот и прекрасно!

Вошла Нафис и принесла тарелку с нарезанными манго.

— Приходил Юсуф? — тихо спросила она. — Я видела его у ворот.

— Да, — безразлично ответил Салман. — Приходил Юсуф поговорить со мной.

Значит, действительно приходил. Вот и Нафис видела его. Приходил братец Юсуф и принес ему весть. Значит, правда и все то, что он рассказал.

— Что-нибудь случилось? — спросила Нафис.

— Ничего. — Он вытер лицо платком. — Голова кружится. Ну и жара, а, Нафис?

— Сидишь в этой клетке, вот и кружится голова.

Она встала, чтобы включить вентилятор.

— Оставь, — сказал Салман и встал. — Тетушка в гостиной? Иди, я сейчас.

Нафис взяла тарелку с манго и, напевая, удалилась из комнаты.

Салман выдвинул ящик стола и достал конверт с фотокарточкой Суман. Женщину рядом с ней зовут Сохни. Теперь у него останется только эта карточка. С минуту он внимательно рассматривал ее, потом вложил в конверт, сунул его в карман брюк и отправился в гостиную.

24

Джавид пересчитал бумажки и сложил их в пачки. Можно было положить и крупными купюрами, но тогда не получилось бы таких увесистых пачек. Если дать тысячу рупий бумажками по десять, получится тощий конверт. А этими можно набить большую сумку и швырнуть ей в ее несчастную рожу — бери, ты только и знала, что клянчить деньги. На, получай! Ведь тебе нужны были только деньги? Здесь всего тысяча, но этого вполне достаточно. Он взглянул на них алчным, полным сожаления взглядом… А, пусть! Теперь уж ничего не поделаешь, придется принести эту жертву. Иначе можно потерять те тысячи, которые он запланировал получить. Жадничать сейчас было бы неумно.

Чтобы Нафис ничего не заподозрила, нужно заткнуть рот этой мерзавке. Просто счастье, что Салман принял на себя все грехи. Он проводит в больнице дни и ночи, дежурит у ее койки… Джавид рассмеялся. Вот о таких случаях и говорят — попало за чужие грехи. В эти дни стало легче встречаться с Нафис. Сейчас она, кажется, в прекрасном настроении. Получить бы еще лицензию на экспорт, и тогда можно было бы по-серьезному поговорить с госпожой…

В домашних делах Наваб-сахиб ничего не решает. Все зависит от госпожи, а она горой стоит за Джавида. После свадьбы можно уехать куда-нибудь вдвоем, а там все забудется.

Ах, если б на него не свалилась эта беда! Хотя ну что тут особенного? Пройдет и это. Если б в книге его судьбы была записана неудача, ему так не повезло бы в этом деле с Нилам. Он и не рассчитывал, что все сойдет так гладко. Все будет хорошо.

Он встал, взял с камина кожаный портфель, бросил туда деньги, посмотрел на часы… Пять. На обратном пути он заедет к Нафис. Салман к тому времени наверняка уедет в больницу. Нафис не останется ничего другого, как сесть в его машину и отправиться с ним в кафе.

Прекрасно, все идет прекрасно в божьем мире.

25

Часы давно пробили полночь. Больница спит. Во второй палате под тусклой лампочкой-ночником бодрствует с книгой дежурная сиделка. Иногда тишину прерывает чей-то легкий стон, кто-нибудь просит пить, скрипнет кровать под поворачивающейся на другой бок больной, прошуршит одеяло — и снова тишина.

Ярко светятся только окна операционной.

Санитар несет через двор кислородную подушку. И по тому, как он неторопливо движется, можно понять, что кислород больной больше не понадобится. Из палаты слева по коридору через небольшие промежутки времени доносятся крики.

Но во второй палате стоит тишина. И больная на койке номер три боится спугнуть ее. Женщина поворачивает голову и ищет глазами сиделку. Та спокойно читает в свете ночника. Больная приподнимается, опираясь о раму койки высохшими, скрюченными руками, и садится. Одеяло сползло, больная медленно спускает с кровати ноги, они раскачиваются в поисках опоры. Нащупав пол, больная замирает и какое-то время сидит не двигаясь.

Потом она оборачивается и смотрит в сторону сиделки. Та по-прежнему продолжает читать. Тогда она встает на ноги. Она дрожит, ноги подгибаются, но она успевает ухватиться за изголовье белой больничной койки и долго стоит так, с трудом переводя дыхание. Потом осторожными заплетающимися шагами бредет к двери, придерживаясь за спинки коек, часто останавливается, чтобы передохнуть. Самое трудное — оторвать руки от одной спинки и перехватиться за другую. Ей это дается с величайшим трудом, она чуть не падает.

Она уже хотела выйти в коридор, но у двери не смогла сохранить равновесие. Она оперлась на створку, та открылась наружу, и больная упала на пол вниз лицом.

Больная на галерее рывком приподнялась и, увидев в темноте призрак в белом, в ужасе закричала:

— Спасите, привидение!

— Не кричи, я не привидение, а такая же, как и ты… Я иду навестить свою дочь… Я не привидение.

К ней уже бежала сиделка, по пути зажигая верхний свет.

— Кто тут? Третий номер? Почему встала с койки? Что ты здесь делаешь? Куда ты? — Сиделка помогла ей подняться.

— Я иду навестить свою дочь, она в детском отделении, на койке номер одиннадцать… моя Мину, она не умерла. Она у нее… у той, что была в приюте. Как ее зовут? Забыла… Одиннадцатая койка, детское отделение…

Больные приподнимались на койках, тянулись рассмотреть, что происходит в коридоре. Женщины, родственницы больных, которые ночевали в палате, раскинув матрацы на полу, вскочили и подбежали помочь сиделке, подоспела сестра из соседней палаты, но больная отталкивала их, сопротивлялась и не хотела подчиниться.

— Пустите меня, пустите. Дайте взглянуть на дочь, на мою Мину. Я говорю вам правду… Я вернусь, только посмотрю на нее. Я помню, одиннадцатая койка, так сказала она, одиннадцатая койка.

— …И почему в общее отделение помещают сумасшедших? Начальство больницы творит что хочет… Задушит еще кого, вон у нее какая силища…

— Я не сумасшедшая, — прокричала женщина. — Разве это безумие, если я хочу посмотреть на свою дочь?

Потом высохшие, дрожащие руки поднялись к небу:

— Боже, о боже, позволь мне увидеть мою девочку! Больше мне теперь ничего не надо.

Ее с трудом уложили на койку. Она вырывалась. Но потом затихла и впала в забытье.

26

Салман нажал на стартер.

Обтянутая сеткой дверь гостиной резко распахнулась, по ступенькам, приглаживая на ходу волосы, сбежала Нафис, поправила приколотый к кофточке цветок жасмина, подбежала к машине и остановилась, чтобы застегнуть пряжку на туфле.

— Ты так торопишь, даже одеться не дашь как следует.

— Садись, садись. Я тебя просил быть готовой к четырем. А сейчас? Взгляни на часы.

— Корзинки поставил?

— Нет. Ведь, кроме нас, о них некому подумать. У кого хватит ума позаботиться об этом?

Было уже около шести, когда они подъехали к больнице. По ветровому стеклу застучали капли дождя. Далеко на горизонте сверкнула молния, и чуть погодя гулко пророкотал гром. Салман высунул голову из машины.

— О боже милосердный! Наконец-то! И я был бы тебе еще больше благодарен, если б сегодня ты вместо капель дождя низверг на землю бумажки хотя бы по одной рупии… просто для разнообразия… Это здорово помогло бы таким беднягам, как я…

И вдруг он прикусил язык. Обогнав их, в ворота больницы почти влетела голубая машина с красными колесами. Салман покосился на Нафис. Нет, Нафис ничего не разглядела сквозь залитое дождем стекло.

Салман въехал следом.

— Не здесь, — сказала Нафис. — Поезжай вон к той веранде. Ведь койка Нилам стоит на галерее. Что ты делаешь? Говорю тебе, не здесь. Зачем ты остановился?

— А если не я ею командую, а она мной?

— Что-нибудь испортилось? Смотри, как дождь поливает! Как мы будем забирать Нилам? Как мы теперь домой доберемся? Ну и положение…

Когда дверца открылась и человек с портфелем в руке, перепрыгивая через лужи, побежал к веранде, Салман включил скорость, проехал через двор и остановился рядом, почти впритирку к голубой машине.

— Ну, вот и приехали, — сказал он.

Нафис вбежала на крыльцо и оглянулась, поджидая Салмана.

— Салман, смотри, это машина Джавида! — крикнула она и изумленно подняла брови.

— Тебе везде только и видится машина Джавида, — бросил Салман. — Беги, не мокни под дождем. А то снова начнешь чихать и тетушка опять примется ругать меня. Иди, иди, я закрою машину и тоже приду.

Увидев ее, Нилам приподнялась на койке и широко раскинула руки. Нафис обняла ее. Нилам зарыдала.

— Что ж ты плачешь? Успокойся. Ведь мы приехали за тобой. Вот, бери свою одежду… Как голова?

— Утром сняли швы, но еще побаливает. А вы… не одна приехала?

— С Салманом. Он сейчас придет. Это наша скатерть? — Нафис сняла со стола клетчатую скатерть, расстелила ее на одном конце койки и стала складывать вещи Нилам: мыло, гребенку, масло для волос.

— Вот еще лекарство. Докторша сказала, чтобы я еще с недельку принимала его, — сказала Нилам, протягивая пузырек. И вот этот термометр тоже наш, а все остальное больничное. Я припадаю к вашим ногам за то, что вам приходится ухаживать за мною. Простите меня, умоляю вас. Лучше б бог послал мне смерть.

— Перестань болтать чепуху. А это твое полотенце? И пожалуйста…

…Салман шел по коридору, покручивая на пальце цепочку с ключами от машины. Он поравнялся с дверью во вторую палату, когда ему в лицо ударила тугая пачка денег и еще одна попала в плечо. Бумажки из разорвавшейся пачки покружили в воздухе и усеяли коридор до самой койки Нилам.

Из палаты неслись глухие крики.

— Негодяй, низкая тварь. Ты говорил, что моя девочка умерла, что мою Мину задавила машина… Ступай, посмотри в детской палате… Она жива, слышишь ты? Убирайся отсюда, исчезни. Пусть пропадут твои деньги, собака!..

В дверях, спиною к Салману, стоял мужчина. Он был в дорогом костюме. На руке, которой он защищался от летевших в него пачек с деньгами, блестели золотые часы и массивное золотое кольцо на среднем пальце. Мужчина дрожал.

…Нафис стояла с полотенцем в руках, ничего не понимая.

— Салман, что там происходит? И откуда летят эти деньги?

Салман вытащил из кармана сигарету и постучал ею по спичечной коробке.

— С неба, Нафис, — чужим голосом сказал он. — Если бы я только догадался сегодня попросить у бога что-нибудь поважнее… но я не догадался. Похоже, что сегодня он в настроении и прислушивается к молитвам.

— Салман, не паясничай ты каждую минуту. Что за женщина кричит там, кого она так ругает?

— Вот эта женщина, — Салман вытащил из кармана карточку и подал ее Нафис. — А тот, кого она ругает, очевидно, сейчас предстанет пред вашими очами. А если он выйдет другой дорогой, я расскажу о нем как-нибудь на досуге.

Нилам слушала Салмана с широко раскрытыми глазами. Нафис посмотрела на карточку.