— Ну-ну…

— Я думал довольно жестко с ней поговорить, чтобы она открыла глаза. Чтобы ревела, понимаешь, но чтобы открыла наконец. Хотел положить ее голову себе на колени, и чтобы она сама сказала, что с ней происходит. Эта ее поездка в Тамбов просто перевернула все с ног на голову, кстати, ты же так и не был у нее? Она ни слова не говорила. — Нет, и не знаю, зачем нам обоим это надо.

Тем не менее, вернув Людмилу домой, Славка проехал под окнами своей квартиры, но даже останавливаться не стал, а рванул сразу в Лесной и, еще не добравшись до Любушкиного дома, стал набирать ее номер. Стоял уже довольно поздний вечер, во дворе было темно, так что, выскочив на балкон и перегнувшись через перила, она лишь очень приблизительно увидела какие-то отдельные блестящие части его автомобиля и, кажется, тусклый свет в салоне. Не в состоянии что-либо объяснить мужу, Любушка просто накинула что-то на плечи и, как была — в домашнем спортивном костюме, — помчалась вон из квартиры.

Сев в машину, толком не могла ничего сказать, и это было ужасно, потому что тишина, казалось, сейчас разорвет их на части.

— Давай поедем в Борисполь, — сказал Слава.

Любушка сидела в своем кресле, как в коконе, как ей казалось — в теплом кожаном яйце, и рядом был он — слегка усталый профиль, и впервые за это долгое время ей показалось, что в сумасшедшей гонке длиною уже в столько лет можно перевести дух, потому что сейчас время шло для нее, а не мимо.

— Мне так спокойно сейчас.

— И мне тоже, — сказал Слава. И Любушка тихо заплакала, уверенная, что Слава не видит, потому что массив ее жизни казался ужасной огромной скалой, придавившей ее так, что почти не осталось возможности шевелиться, а сейчас все ушло, и она мчалась в машине куда-то в теплую огнистую ночь.

В международном аэропорту Борисполь было тихо и спокойно, больше всего Славка любил бывать тут именно поздно вечером. Яркий свет фонарей на парковке вселял некое обещание праздника, как бывает при сооружении сцены за несколько суток до концерта. Небольшой терминал, днем такой тесный и неудобный, теперь светился зеленовато-рыжим светом, почти все скамейки в крошечной зоне ожидания были свободны. В зоне прилетов стояло человек десять, приятно пахло кофе, сонные таксисты рассеялись где-то по углам. Сувенирно-книжная лавка не работала. И даже тут, в шестнадцати километрах от Киева, воздух был совсем другой — пахло той же теплой апрельской землей, мягкой сыростью, мшистой прелью.

— Хочешь, зайдем в ресторан? Тут есть «Хуторок» — очень приличный.

— Нет, — она говорила совершеннейшую правду, — мне так хорошо сейчас, что я никуда не хочу.

— Спасибо, — зачем-то сказал Слава. — Я тоже никуда не хочу. Давай лучше покажу терминал «А» для местных рейсов.

Они прошли по узкой заасфальтированной дорожке с белыми бровками, точно в провинциальном городке (наверняка летом тут вовсю цветут клумбы с бархатцами), к типично автовокзальному зданию с большой бетонной лестницей. Внутри были пластиковые перегородки, несколько металлических скамеек, яркий, чуть желтоватый свет и призрачная тишина. Несколько мониторов сообщали, что следующий рейс — в Донецк — будет в семь утра. Славка неожиданно сделал шаг чуть вперед, развернулся и обнял ее, и Любушка уткнулась лицом в его черную флисовую кофту, пахнущую чем-то теплым, а он, словно делая завершающий штрих в построении сложной акробатической композиции, опустил подбородок на ее затылок, чувствуя на губах и скулах статику от ее тонких густых волос.

Дома, в Лесном, Любушка наконец сказала:

— Представляешь, я ходила по Тамбову, и мне казалось, я будто что-то краду у тебя, беру без спросу, подглядываю украдкой за тем, как ты жил, я там ночевала и думала, что в двух-трех километрах можешь быть ты и те, кого ты знаешь много лет, и что в этом городе была твоя какая-то первая любовь, да… я так думала! И что это такой твой город, вот как смотреть чужие семейные фотографии, да?

— Я никогда не был в Тамбове, Любушка.

— Правда? — она улыбалась и не выглядела ни капли огорченной. Слава кивнул и улыбнулся.

Задумчиво причмокивая, Павел отметил, что она оказалась такой же блядюгой, как он себе представлял, просто вот сейчас все и проявилось.

— Не ожидал только, что это случится настолько скоро после рождения нашего ребенка.

А Любушка думала о том, что ей действительно абсолютно все равно, был Слава в Тамбове или нет, и, расчесываясь перед сном, она сказала Павлу — Почему же тебя это раньше не волновало, когда я по ночам с нашим ребенком по чужим парадным с газетами таскалась…

Дома у Славы горел свет, Анжелика сидела в гостиной, на его месте, подвернув одну ногу под себя, в его белой футболке, с его ноутбуком.

— Здравствуй, ты чего не спишь? Как дела?

— Слава, зачем ты лазишь по сайтам знакомств? Зачем дуришь этим девкам головы? Это какой-то спорт, да? Почему ты не можешь просто остановиться? Посмотри, на кого ты похож, ты же гонишь себя просто на износ какой-то. Где ты был эти два дня? Я спрашиваю: где ты был? Он вздохнул и, ничего не ответив, пошел в ванную, думая о том, что Борисполь — это своего рода портал, откуда всего два часа до Парижа, полтора — до Вены, три — до Лондона, и в любом из этих мест, что бы там ни говорили, лучше, чем тут, пусть это обезличенный лоснящийся ряд гостиниц и тарелок с приготовленной чужими руками едой, но, возможно, в этом обезличивании — обезличиваешься и сам, обезличивая тем самым что-то такое в себе, что не дает возможности спокойно жить в родных стенах.

57

Спустя день или два, в состоянии болезненного эйфорического возбуждения Слава отправился в магазин игрушек и, выбирая подарок для едва знакомой девочки Алины, который, по большому счету, послужил бы лишь пропуском на ставший очень особенным Броварский проспект с его хитрым ответвлением, вьющийся зигзагами по всему Лесному массиву, допустил большую оплошность, позвонив Вадику за консультацией.

Говорить про игрушки Вадик совсем не собирался, он был сильно возбужден, параллельно со Славой говорил еще с кем-то, и в его светлой голове созревал в эти минуты очередной план.

Алена сидела рядом с ним в одном из заведений, вытянувшись на бордовом диванчике, и оказалось вдруг, вот прямо сейчас, что ее давно уже распирает желание попробовать что-то новое, устроить переворот в себе.

— Моя жизнь без сахара, — говорила она Вадику, — а нужно любить себя чуточку больше, да?

Она сидела, совершенно расслабившись, чуть расхлябанно, раздвинув ноги с квадратными коленями, теребя и укладывая между ними складки на пышной юбке, сшитой, по новой моде, из большого количества какой-то помятой тонкой ткани. Ее глаза пьяно поблескивали, Алена была полна решимости, и Вадик не мог пропустить такой вечер.

Он сказал, что есть один человек, специализирующийся на подобного рода делах, — устраивает дамам праздник. Алена расслабилась еще больше и пару раз улыбнулась.

Славка приехал какой-то не совсем праздничный, но на это никто не обращал внимания.

— Мы познакомились в супермаркете, — смеялся Вадик, обнимая ее за плечи и чуть подталкивая навстречу Славке.

— По-моему, очень современный способ знакомства, — сказал тот и закурил.

Вадик оставил ему ключи от своей квартиры и сказал, что вынужден удалиться по делам (Славка понял, что в «Арену», потому что по вечерам в пятницу он всегда туда ходил), но покидает их с легким сердцем, так как вроде бы ребята уже «стали немножко понимать друг друга».

Потом они досиживали в ресторане, потом ехали в его машине, и Алена долго искала какую-то «свою» радиостанцию, а потом оказались в огромной полутемной Вадиковой квартире, и Славку не покидало ощущение, что происходящее с ним — это как с Любушкой: идет в обход основной его жизненной колеи, и в эти минуты он должен находиться совсем в другом месте и делать другие дела.

Алена ходила по Вадиковым апартаментам, не снимая обуви (ей казалось, что каблуки добавляют ей привлекательности), включив музыкальный канал, ловя свои губастые сумрачные отражения во всех зеркалящих поверхностях и стряхивая пепел в кадки с растениями. Славка налил себе коньяка, снял пиджак и расстегнул пару пуговиц на рубашке, сел на диван, глядя, как Алена, словно состоящая из округлых конструкторных деталей, не совсем скоординированно перемещается по комнате.

Наконец она села рядом, закинув ногу ему на колени, пристально и воинственно глядя на экран телевизора.

— О, дуры эти.

— Давай я включу что-нибудь другое, тут есть хорошие диски.

— Нет, почему, пусть поют, курицы. — Она смотрела, чуть наклонив голову набок, скривив губы. — Ненавижу их, особенно эту, светленькую, тупая бездарность.

Потом зажгли свечи, на смену «Виагре» пришла какая-то нейтральная зарубежная музыка, Славка привычным движением накрыл ладонью ее коленку и, чуть усиливая давление, двинулся выше, а второй рукой обнял ее за плечи и прижал к себе, целуя в скулы, уши, глаза, пока ее губы сами не поймали его, и остальное, вполне обезличенное, произошло естественно и гладко.

Оставив Алену лежать на слегка помятой Вадиковой кровати, Славка, улыбаясь, пошел еще за коньяком и, оглянувшись через плечо, спросил:

— Тебе принести сигарету?

Она лежала раскинувшись, большая, со спортивным, но будто слегка сдувшимся телом, стройная с некоторыми рыхлостями, с плоской грудью с коричневыми сосками, как уже простоявшая день пурпурно-бордовая роза, с коричневой полоской — такая точно была и у Валерии, — будто растушеванным коричневым следом от пупка вниз к лобку. Чуть осыпавшаяся косметика заполнила и сделала рельефными мелкие частые морщинки, но сами глаза, густо накрашенные серебристо-черным, бархатным, были почти девичьими.

Скривив губы, Алена облизнулась, улыбнулась и сказала, чтобы принес не только сигарету, но еще и что-нибудь выпить. — Мне почему-то нравится, когда женщина пьет крепкие напитки, — сказал Слава, — мне вообще нравится смотреть, как женщина пьет.

Вадик впервые стал испытывать трудности со сном. Вся эта комбинация начинала складываться в будоражащую закономерность — не поленившись как-то, он отправился на Позняки, к Валерии, украв Славкину идею, сказал, что у него есть кое-что для Антошки, просили передать.

Она вышла к нему — спокойная, гладкая, неторопливая, глаза смеялись.

— А что же он сам?..

— Он сам испытывает некоторую неловкость… — начал Вадик.

— В самом деле? Да? — Валерия стояла, прижимая к груди розовый кулек из «Будинка играшок», вся какая-то белая, большая, бесцветная, прозрачная, и там, внутри, словно сквозь кожу, было видно, обозначаясь легким подрагиванием губ, бегающим взглядом, мимикой лицевых мышц, в ней сейчас перекатывалось, нежно пульсируя, что-то, что после короткого беспредметного разговора выкатилось вдруг, как большая перламутровая бусина.

— Я ведь не могу без него жить… Все мысли, все как-то идет своей жизнью, все хорошо, но есть еще второе…

— Второе дно?

— Да, где-то так. — Все будет хорошо, — сказал Вадик и погладил ее по плечу.

По дороге в офис он напряженно придумывал благовидный предлог заглянуть к Людмиле, но, так ничего и не придумав, просто зашел к ней со словами:

— Ты заметила, что зимой неформальное общение в офисе куда более налажено, чем летом, вот ведь, казалось бы…

— Зимой пьется больше чая и кофе, тем самым на кухне и в курилке больше людей, а летом все хотят сделать работу побыстрее и смыться, — сказала она, не отрываясь от компьютера.

— Ну, я просто зашел проведать… в сезонное отсутствие наших пивопитий захотелось спросить, как твои дела.

— А, нормально.

Когда Вадик, покрутив в руках фотографию в рамке с ее стола, собирался уже двигаться в сторону двери, Людмила, будто спохватившись, спросила:

— У тебя случайно нет фотографий с нашего тренинга в Пуще-Водице?

— Не помню, кажется, были где-то, но те же, что и у всех — всем давали одинаковые диски.

— Этот тренер, Слава.

Вадик тут же опустился на один из гостевых стульев, убрал фотографию, сложил по-школьному руки, чуть подавшись вперед.

— Да, я внимательно тебя слушаю.

— То есть ты его знаешь?

— Ну… более-менее знаю.

— Хорошо, — Людмила заметно расслабилась и снова отвернулась к компьютеру, — но его же на том общем тренинге не было.

— Не было. Он вообще очень хороший тренер, человеку, пережившему клиническую смерть, всегда доступно чуточку больше в области подсознательного.

— Да, он мне об этом говорил.

— Вы поддерживаете общение после закрытых семинаров?

— Да. Временами… Вадик, а что ты знаешь о нем?