А что, разве она поумнела?

Забросила шитье, рисунок – все забросила из-за того, что богочеловек оказался обыкновенным, почти хрестоматийным негодяем. Хорошо, не негодяем, а просто не тем, за кого она его принимала. А он наверняка считает, что это она оказалась не той, за кого он ее принимал. И еще неизвестно, кто из них прав.

Как назло, еще и Веня куда-то пропал. Нилке даже обидно стало: был, был – и нет его.

– Сними с меня мерки, – выставив вперед округлившийся животик, попросила Тонька – она явно была чем-то смущена.

– Что будем шить?

– Свадебное платье, – пробормотала под нос Антонина, упорно разглядывая протертые на носке колготки, из которых просился на свет наманикюренный ноготь.

– Класс! Алик вернулся, – попыталась угадать Нилка.

Тонька в ответ потрясла головой и, шмыгнув носом, прогундосила:

– Не-а.

– А кто? – Нилка с нарастающим удивлением пожирала подругу глазами – та только ниже опускала голову.

– Пообещай, что ты не будешь сердиться.

– Обещаю, – медленно ответила Нилка. В ее глупой голове пронеслась совсем уж безумная мысль, от которой на душе стало муторно: неужели Рене?

Тонька улыбнулась заискивающей улыбкой:

– Веня мне сделал предложение.

– Фу-ты, – у Нилки вырвался вздох облегчения, – я черт-те че подумала.

Облегчение, которое она испытала, вообще не вписывалось ни в какие рамки: какое ей дело до Рене?

– Ты не сердишься? Правда? – заглядывала в глаза подружка.

– Ну, с какой стати? – рассеянно, все еще думая о своем, ответила Нилка.

Все объяснилось просто: устав от Нилкиной неприступности, Веня прибился к Антонине.

Сначала плакался на объемной Тонькиной груди, жаловался на нее, Неонилу Кива, потом как-то само получилось, что Веня стал припадать к Тонькиной груди за другой надобностью.

Тонька не отталкивала Веню – глупо было бы, если на горизонте маячит клеймо «мать-одиночка».

Глаза у Тоньки были на мокром месте, она поглаживала живот и исповедовалась срывающимся голосом:

– Я бы никогда-никогда… Но Веня клялся, что у вас с ним ничего ни разу не было. Врет, да?

– Не было, – засвидетельствовала Нилка.

– Нилка, ты правда не злишься на нас? – все не могла успокоиться Тонька. – Ничего у нас не выйдет с Веней, если ты будешь злиться, – я точно знаю.

– Да с каких пирогов я должна на вас злиться?

Под впечатлением от Нилкиной щедрости Тонька все-таки всплакнула.

Легко уступив подруге жениха, Нилка потащила ее в райцентр за отрезом на платье.

Настроение было праздничным, ехала, будто на свидание.

Это и было свидание – с мечтой.

В магазине тканей на Нилку нахлынул благоговейный восторг, она испытала томление почище любовного.

Антонина скромно приткнулась на стул в ожидании, пока подружка насладится созерцанием этого великолепия.

Нилка крутилась между стеллажами, а в голове у нее крутилось свое кино: из парчи она представляла пиджак в китайском стиле, из белого гипюра – невинно-соблазнительную блузку, из полупрозрачного шелка – летний наряд-двойку с цыганскими мотивами.

– Скоро ты? – потеряла терпение Тонька. – У меня мочевой пузырь лопнет.

Нилка подругу пожалела, но еще долго ворчала, что разные сомнительные личности отвлекают ее от дела.

Всю обратную дорогу Тонька не закрывала рта, расхваливала Веню, его папашу и мамашу, а Нилка с тихой печалью слушала подругу и думала о том, что вот Тонкино будущее осветило солнышко, а в ее жизни один сплошной беспросветный туман и конца этому не видно.

…Парадокс, но чем больше было заказов, тем сильнее овладевало Нилкой отчаяние.

«Теперь ты осела здесь капитально. Состаришься и упокоишься на поселковом кладбище, недалеко от родителей», – без всякой пощады говорила она себе и смахивала злые слезы.

Голый сад добавлял мрачных красок в унылую жизнь. «Лучшее, что тебя ждет, – это место швеи в захолустном ателье», – не жалела себя Нилка.

Но тут интуиция Нилку подвела.

Сначала Тонька подкатила с отрезом, с легкой Тонькиной ноги потянулся жидкий ручеек заказчиков: соседка Федоровна попросила сшить юбку на юбилей мужа, невестка Федоровны – жена Ленчика – платье все на тот же юбилей.

После семейства Худяковых подтянулись Огурцовы и Лычкины. Одни отмечали второе рождение после перенесенного ботулизма, другие – крестины.

Как-то незаметно Нилка оказалась в курсе всех поселковых новостей – челюсти сводило от скуки.

Колька Лычкин – ее бывший воздыхатель – работал в автосервисе, источая яд, сообщила Федоровна: «Пантелеевна его по родственным каналам туда воткнула. Он же дуб дубом был в школе».

Одноклассники дружно спивались, одноклассницы дружно плодились – развлечения в поселке не отличались разнообразием.

Если бы не поселковая убогость, Нилка, пожалуй, признала бы, что зря обиделась на судьбу: все-таки ей, в отличие от земляков, удалось краем глаза взглянуть на мир. Но уныние и скука поднимались над поселком, как ядовитые испарения, и был только один способ не думать о веренице серых буден – работа.

Прикасаясь к куску материи, Нилка забывала обо всем и даже на короткое время примирялась с окружением.

За сарафаном пошла юбка, за юбкой – еще одна юбка, потом блузка и снова блузка.

Перед раскроем свечку в церкви Нилка не зажигала, но работу начинала с молитвы: «Царю небесный, утешителю…» – и, что бы ни шила, душу в работу вкладывала.

Так пролетел Новый год, а после Нового года Рене оплатил подключение к Интернету, и хрупкий Нилкин мирок затрещал по швам.

Во-первых, сразу стало ясно: Дюбрэ не собирается увозить ее с малой родины. Если бы хотел увезти – не стал бы морочить голову себе и людям, проводить Интернет, для чего понадобилось вызывать мастеров и админа из районного центра.

Выходило, что Рене сделал ее несчастнее, чем она была до этого, хотя куда уж несчастнее?

– Зачем? – сдерживая бешенство, спросила Нилка, когда все было налажено, установлено и подключено.

– Ты сможешь писать письма.

– Тебе? – От злости на Рене Нилка перешла на «ты».

– Хотя бы мне, – смутился, как школьник, Рене, – или Мерседес.

– Особенно если учесть, что я не знаю итальянского, – мрачно съязвила Нилка.

– Ты сможешь выучить язык на виртуальных курсах, – занудствовал Рене.

За каким лешим ей итальянский в их глуши?

– За каким лешим?.. – начала Нилка и заткнулась. То ли от злости, то ли от жары возражать стало лень: за окнами валил снег, и баба Катя, увидев посиневшего от холода француза, прибавила газа в котле.

– Чтобы тренировать мозги, – снимая вельветовый пиджак и аккуратно (так, что Нилка только скрипнула зубами) вешая его на спинку стула, вежливо объяснил Рене.

О телефонном разговоре не было сказано ни слова.

«Трус, – мысленно костерила лягушатника Нилка, – все на меня переложил: дескать, ты звонила, тебе и карты в руки. Объясняй теперь ему, что это было, зачем и почему».

И Нилка выбрала тактику Дюбрэ – делала вид, что этого звонка отчаяния не было.

После обеда, в течение которого Нилка хранила враждебное молчание, баба Катя «на минуточку» заскочила к Федоровне, и Нилка с Рене остались вдвоем.

Разомлевший от борща и печного жара, Рене некоторое время в полной тишине взирал на Нилку – она ожесточенно скребла ложкой по дну тарелки, собирая остатки супа.

– Скоро морозы начнутся, – прочистив горло, тонко заметил Рене.

– А? Да! – глупо поддакнула Нилка. – Скоро.

– Ненила, нам пора поговорить, – непререкаемым тоном заявил Рене.

– О чем? – Нилка продолжала выскребать несуществующий суп.

– Пора объяснить мне кое-что.

В соответствии с выбранным курсом Нилка прикинулась веником:

– Это ты о чем?

– О твоем звонке. Ты уже придумала, что ты мне скажешь?

– Хм! Когда это было! Уже не имеет смысла это обсуждать – поезд ушел.

– И все-таки. Я хочу услышать объяснение.

– А что объяснять? – заняла оборону Нилка. – Ты же все равно не приехал, когда был нужен.

«Отказал в последней просьбе умирающей, теперь строит из себя благодетеля, – продолжила она мысленно, – лицемер».

– Я не мог приехать раньше, – мягко возразил Рене, – ты же знаешь нашу работу.

– Знаю, – кивнула Нилка. Злость куда-то подевалась, Нилка почувствовала обиду. В горле моментально затвердел комок.

«Старый кентавр. В кого, интересно, он втюрился?» – непонятно почему вспомнила Нилка.

– Ты очень хочешь отсюда уехать? – Под линзами очков Нилка не могла рассмотреть взгляд Рене, но его голос… Голос вдруг оказался чувственным и глубоким и проникал в какие-то тайники души.

Растеряв воинственность, Нила призналась:

– Очень.

– Хорошо, – сказал Рене, – я помогу тебе, но при одном условии.

– Ну разумеется. – Нилка криво усмехнулась.

– Не торопись с выводами. Я всего лишь хочу, чтобы ты решила, кем хочешь стать.

Педантичность Рене убивала на корню всякую мечту, и Нилка разочарованно промямлила:

– Понятно.

– Что тебе понятно? – сдержанно поинтересовался Рене, и Нилка отчетливо почувствовала его несгибаемую волю.

Эта воля, как зловещий туман, расползлась по домику, заполнила все углы и тугим коконом спеленала Нилку.

– Я не знаю, что мне делать, – жалобно сказала она из кокона и спрятала лицо в ладонях.

– Никто за тебя этого знать не может, – непреклонно, без намека на жалость, сказал Рене. – Давай вместе рассуждать.

– Давай. – Нилка изобразила прилежную ученицу – все-таки не зря прослушала курс актерского мастерства.

– Ты готова на все, чтобы уехать из поселка?

– Да, – выдавила Нилка. Черт бы побрал тот звонок и этого сухаря француза.

– И ради этого ты согласна стать моей содержанкой?

– Я уже твоя содержанка, если ты не заметил, – с горечью сообщила Нилка, чем вызвала у Рене саркастический смешок.

– Насколько я знаю – еще нет.

Эта усмешка ударила Нилку, как пощечина.

– Я готова ею стать, – не щадя себя, жестко, в тон Дюбрэ, сказала она, – я готова стать твоей любовницей.

Господи, как она ненавидела его сейчас! Эти очки, эти тонкие поджатые губы и показательно выбритые щеки. И переплетенные пальцы.

– Так, с этим вопросом разобрались, – менторским тоном заключил Рене, – теперь второй вопрос: ты хочешь провести всю жизнь в содержанках?

Перспектива показалась Нилке убийственной, она вскинула на Рене злые глаза:

– Нет, конечно.

– Хорошо. – Рене расплел пальцы и принялся задумчиво теребить себя за ухо. – Тогда логично возникает следующий вопрос: чем ты хочешь заниматься, кроме того, что быть моей любовницей?

– Шить, наверное, – промямлила Нилка. Зануда Дюбрэ уже вынес ей мозг. И вообще все вывернул по-своему. Она же не в любовницы набивается. Она только хочет уехать из поселка. Если это можно сделать без постели – кто ж против?

– Ты неплохо рисуешь, – многообещающе начал Рене и тут же все испортил, – не достаточно хорошо для того, чтобы стать художником, но достаточно хорошо, чтобы стать художником по костюму. Если, конечно, тебя интересует история костюма. – Он выдержал паузу.

– Нет, история костюма мне как-то не очень…

Неожиданно для себя Нилка вдруг поняла, что слушает Дюбрэ затаив дыхание. Что ж, с этим не поспоришь: она действительно неплохо рисует. Это от отца, в свое время подвизавшегося художником-оформителем на метизном заводе.

– Хорошо, – понимающе кивнул Рене, – идем дальше. Ты училась на закройщика-модельера?

– На дизайнера-модельера. – Звучало так пафосно, что Нилка застеснялась.

Рене снова подергал себя за ухо.

– Ты помнишь Мерседес?

– Ну при чем здесь Мерседес? – простонала Нилка. – Почему ты не предлагаешь вспомнить Лагерфельда или Пако Рабана? Все-таки мужчины…

– Потому что ты с ними не знакома, – отрезал Рене, – не говоря об остальном… Так вот. Мерседес стала дизайнером-модельером только через двадцать лет упорного труда. А вы – странные вы люди. Двадцатилетним девушкам присваивать квалификацию «дизайнер-модельер» – это очки втирательство.

– Очковтирательство, – механически буркнула Нилка.

– Ладно, сейчас не об этом. Мерседес мне рассказала, как ты навела ее на мысль с лентами.

Нилка смутно припомнила что-то такое: после примерки луков она прикладывает подходящие по цвету атласные ленты к жилету и юбке…

– Просто они мне под руку подвернулись, – пробормотала она.

– Объясни, почему ты стыдишься своего таланта? – неожиданно рассердился Дюбрэ. – И как ты могла его разменять на паршивое дефиле?

– Ой, только не надо меня воспитывать! – ощетинилась Нилка, освобождаясь от гипноза речей ушлого Рене. Она-то, дура, думала, что лягушатник серьезно интересуется ее делами, а он просто удовлетворяет любопытство. Ничтожный человечишка!

– Я только одного добиваюсь: чтобы ты поняла, чего хочешь на самом деле, – веско сказал ничтожнейший, – провести жизнь здесь, работая швеей и рожая Вене детей, или создавать настоящие луки и завоевывать мир?