Александр достал из внутреннего кармана пиджака бордовую книжицу и начал быстро рвать на клочки, аккуратно складывая их в нелепую бронзовую пепельницу, что Поля предупредительно поставила в его комнате.

Спички почему-то никак не разгорались, и, когда горстка бумажных обрывков вспыхнула, он вздохнул с облегчением. Все счеты покончены… Александр оглядел свое временное обиталище, пытаясь вспомнить что-то важное.

Тетрадь! Да, конечно, как он мог забыть… Неужели она теперь пропадет? Сжечь все равно уже не получится. Значит, надо спрятать, но куда?

Александр быстро оглянулся по сторонам. В тесной комнатушке все на виду. Жаль, конечно, если тетрадь пропадет, но если попадет им в руки — станет убийственным свидетельством против него, а главное — против Конни. Она ведь знала, что он — не тот, за кого выдавал себя долгие годы, знала и не донесла, а значит, в глазах закона она тоже преступница!

Он заметался по комнате. Вот сейчас ему стало по-настоящему страшно.

Щель в полу, между досками! Сунуть туда, прикрыть лоскутным ковриком — и положиться на судьбу, надеяться на чудо. Может быть, не найдут.

Он глубоко вздохнул — и отодвинул задвижку. В комнату вошли двое милиционеров. Обыск они провели лениво, небрежно — просто перерыли все в чемодане да переворошили зачем-то постель. Потом Александра долго вели куда-то по темной деревенской улице. Полная луна стояла в небе, да по дворам лаяли собаки… «Как хорошо, что они не нашли тетрадь! — думал он. — Какое счастье».

Почему-то сейчас именно это казалось ему самым важным.

Местное отделение милиции оказалось небольшим одноэтажным зданием, совсем нестрашным на вид. Если бы не решетки на окнах, конечно… У Александра отобрали брючный ремень, шнурки от ботинок и втолкнули в камеру.

— Завтра надо в город сообщить, в НКВД! — сказал тот милиционер, что был повыше ростом, своему товарищу. — Пусть машину пришлют, не пешком же его вести среди ночи. Ишь ты, молчит, вражина, как будто его не касается… А ты стереги, смотри, чтоб не убег. Понимать надо, это тебе не карманник какой-нибудь — враг народа! Что случится — самим головы поснимают.


В камере Александр прилег на нары, по привычке закинув руки за голову. Луна засвечивала в зарешеченное окно, так что светло было почти как днем, так что даже можно прочитать надписи, нацарапанные на стене: «27 октября 1922 года сидел здесь ресидивист Семен Молодых за мокрое дело» или «Следователь Ривкин — собака!».

Он думал о том, как же все нелепо и глупо получилось! В последние годы он так привык к новой жизни и новому имени, что даже оглядываться по сторонам перестал. Со временем чувство страха притупляется, он ощущал себя почти что в безопасности, а вот поди ж ты…

Как говаривала когда-то Анна Филимоновна, «сколь веревочке ни виться, а кончику быть».

И вот теперь этот самый кончик, похоже, настал. Что впереди? Долгие годы заключения. Это в двадцатые всем давали по три года, много — пять, а сейчас сроки другие… Если только не расстреляют, конечно. А до того еще будет следствие, и захотят, конечно, узнать сообщников и укрывателей.

А вот это совсем нехорошо. Александр читал в газетах материалы о громких процессах троцкистов и вредителей в народном хозяйстве и каждый раз с ужасом думал, что должно произойти с человеком, чтобы вдруг начал он каяться во всех мыслимых и немыслимых грехах, отрекаться от детей и родителей, доносить на ближних и дальних, зная, какая судьба им предстоит?

Александр подумал об этом — и содрогнулся. Нет, ни за что! Лучше уйти сейчас, как ушли когда-то защитники Золотого города, чтобы не сдаться на милость варварам. И пусть тело его заперто здесь, в этой камере, но разве есть преграда для человеческого духа?

Он закрыл глаза — тут же почти с радостью почувствовал острую, резкую боль в груди. Ну же, еще немного! Господи, ну пожалуйста, ведь о малом прошу Тебя — дай умереть сейчас, чтобы сохранить достоинство, не стать предателем по слабости человеческой! Спаси и сохрани мою любимую, дай ей утешение, чтобы нашла она в себе силы жить дальше…

Темноту прорезал тонкий лучик света. Далеко-далеко он увидел очертания Золотого города. Вот он все ближе и ближе… Вот уже ворота распахнулись перед ним. Там, внутри, ничего не было видно, только изливались потоки света — теплого, ласкового, манящего. Он сделал шаг вперед, одновременно и веря, и не веря, торопясь попасть туда, пока еще есть силы сделать последний шаг…

Еще миг — и он вошел в свет, растворился в нем.


— Сабуров! Выходи, руки за спину.

Гремя тяжелой связкой ключей, в камеру зашел милиционер. Машина из города пришла, и младший сержант Самохин хотел поскорее освободиться от арестованного. Все-таки не дело милиции — контру ловить, и так хлопот хватает с дебоширами да самогонщиками, а там в НКВД люди ученые, следователи, вот пусть сами и разбираются…

Арестант так же лежал на нарах, вытянувшись во весь рост, и даже не шевельнулся.

— Эй, ты что, не слышал, падло?

Он бесцеремонно ткнул задержанного в бок. Голова бессильно мотнулась в сторону, и Самохин увидел остекленевшие, мертвые глаза. Только сейчас он понял, наконец, что насторожило его — слишком уж тихо было в камере. Так не бывает, когда там находится живой человек.

Эх, ёшкин кот! Влетит теперь…

Он сплюнул на пол, длинно и сочно выругался и побежал, топоча сапогами по коридору, докладывать о происшествии.


В тот же час, когда младший сержант Самохин, обнаруживший бездыханное тело арестанта, получал выволочку от начальства за недогляд, тупо кивал, глядя на свои заскорузлые сапоги и понурив голову, Конкордия сходила с поезда на городском вокзале.

Город встретил ее запахом цветущих акаций, пронзительно-ясной синевой неба и криками торговок, зазывающих покупателей на привокзальной площади. Свежесть раннего утра, еще не опаленного зноем, была чиста и радостна, но неспокойно было у Конни на душе…

Ночью, в поезде ей приснился странный сон. Ей снился Саша. Она протягивала к нему руки, хотела было сказать о том, что мальчик, ради которого осталась она в городе, благополучно выжил и теперь наверняка поправится, о том, как соскучилась, а главное — о той новости, что узнала вчера от Михаила Петровича, но Саша как будто не хотел ее слушать. Он смотрел на нее с грустной улыбкой, и лицо его как будто таяло, затуманивалось… Только несколько слов донеслось до ее слуха:

— Прощай, милая! Прощай, больше не увидимся.

Потом Саша повернулся и пошел прочь. Она хотела было побежать за ним вслед, но ноги словно приросли к земле.

Нельзя, конечно, верить снам, это просто глупое суеверие… А все равно — просто душа не на месте! Конни шла по городу, оглядываясь по сторонам. Сейчас хорошо бы на рынок зайти, купить чего-нибудь поесть, а потом там же и сговориться с кем-то из деревенских, чтобы доехать до самой Щедровской. Может, придется подождать, зато это обойдется гораздо дешевле, чем брать извозчика прямо здесь, на вокзале!

И тут она увидела нечто, заставившее ее изменить свои планы.

Возле неприметного здания собралась целая толпа — молчаливая, безгласная, скорбная. И все женщины, мужчин почти нет… Они стояли с какими-то свертками и кульками в руках, и лица у них — у всех, старых и молодых, простых, в платках и ситцевых платьях, и холеных, в шелках, шляпках, с парикмахерскими прическами, — были совершенно одинаковые, словно помеченные печатью обреченности. Словно в глубине души все они уже знали то, о чем боялись пока говорить вслух… И люди, что шли по улице, торопились по своим делам, обходили их, словно зачумленных, будто боялись прикоснуться — и заразиться чужой бедой.

Конни чуть замедлила шаг. Что же это за место такое нехорошее? «Областное управление НКВД», — прочитала она на вывеске, и сердце тревожно сжалось в предчувствии чего-то страшного, непоправимого.

Она почти бежала. Скорее, скорее, прочь отсюда! Конни остановила первого же извозчика и заплатила не торгуясь. Хотелось скорее добраться до Щедровской, увидеть Сашу, удостовериться, что он жив и здоров…

Когда она постучала в знакомую дверь, почему-то долго не открывали, и Конни еще посомневалась — спят все, что ли? Наконец, заскрипели ржавые петли, и дверь чуть приоткрылась.

— Конкордия Илларионовна, это вы?

На пороге стояла Поля. Ее бледное, заплаканное лицо, круги под глазами, а главное — то непередаваемое выражение страха, что знакомо только тем, кому довелось столкнуться с беспощадной государственной машиной, в одно мгновение перемалывающей людские судьбы.

— Заходите, только быстро!

Конни ступила через порог, и Поля тут же заперла за ней дверь, словно опасалась, что сейчас вслед за ней ворвется толпа преследователей.

— Что… Что случилось?

Поля опустила голову, вытерла зачем-то руки о фартук и тихо сказала:

— Забрали Александра Васильевича. Ночью увели, обыск делали, все тут переворошили, меня саму полночи мытарили — кто, мол, да что. Я уж им говорила — знать не знаю, ведать не ведаю, кто такой, отдыхающий — и все, приехал, комнату снял… Прям и не знаю, поверили, нет ли. Сижу теперь и трясусь.

Конкордия опустилась на табурет и еле вымолвила белыми, непослушными губами:

— Где он сейчас?

Поля беспомощно развела руками:

— Да кто ж его знает — где? Может, у нас в милиции, может, в город увезли, а может, уже и…

Она осеклась, словно испугавшись, и прикрыла рот концом платка.

— Ох, прости мою душу грешную! Конкордия Илларионовна, да на вас лица нет. Не убивайтесь вы так, может, еще все обойдется…

Она говорила — сама себе не верила. Знала ведь, что не обойдется, и ни один человек, за кем приходили ночью, еще не вернулся домой…

Но Конни не слушала ее. Она опрометью выбежала на улицу, только дверь хлопнула за спиной. Сашу арестовали… Надо найти, узнать, где он, что с ним, писать письма, носить передачи и снова ждать, ждать… Лишь бы жив, лишь бы оставалась еще надежда!

Увидев на улице какого-то пузатого гражданина в украинской вышитой рубашке навыпуск, Конни бросилась к нему:

— Скажите, где у вас тут милиция?

— Да вот, за углом, желтое здание такое, — добродушно пробасил он. — А вам на что, гражданочка? Кошелек украли?

Но Конни уже и след простыл. Она вбежала во двор, задыхаясь и беспомощно оглядываясь по сторонам. Куда идти, у кого спрашивать о Саше?

У крыльца на лавочке сидели двое в милицейской форме. Один — усатый толстяк — курил вонючую махорку, поминутно сплевывал под ноги и выглядел удрученным.

— Ты чего смурной такой сегодня? — спросил его товарищ.

— Да арестованный ночью помер. Даже допросить не успели. Теперь мне головомойка — не углядел, мол, виноват! А как тут углядишь — лег на койку, а утром не встал.

— А что за арестант? Вредитель?

— Да то-то и оно, что не вредитель! Тут бери выше. Он еще при старом режиме здесь клады копал какие-то. Небось припрятал что-то, а сейчас приехал забрать. Хитрый, черт — столько лет ждал, думал, никто не вспомнит… Ан нет, нашелся сознательный товарищ, как увидел его, гада, — сразу к нам пришел.

— Ну, а дальше?

— Вот те и ну! Арестовали его, конечно, а он взял и помер! Доктор сказал — разрыв сердца.

Конни почувствовала, как подкосились ноги. Саша! Это о нем они говорили, конечно, о нем…

Она прислонилась к шершавой кирпичной стене. Так же пахли акации, так же шумело море вдалеке, и солнце так же светило над головой в небе…

Только теперь даже оно казалось ей черным.

Не помня себя, словно впотьмах, она кое-как добрела до дома. Открыв ей дверь, Поля так и ахнула. Прошло не более получаса с тех пор, как Конни вышла из дома, а теперь перед ней стояла совсем другая женщина. Серое лицо, скорбные морщины у рта, потухшие глаза… Даже волосы, что не могли, кажется, измениться так быстро, казались какими-то тусклыми, и теперь только заметно стало, что темные пряди изрядно тронуты сединой.

В ответ на ее немой вопрос Конни без сил опустилась на табуретку и тихо сказала:

— Саши нет. Нет больше Саши! Он умер ночью, в тюрьме. Сердце… Не выдержало.

— Уезжайте, Конкордия Илларионовна. Я никому не скажу, но… Уезжайте поскорее! Не дай бог, кто другой дознается, тогда и мне, и вам конец, а у меня дети.

Поля заметалась по комнате, словно большая подбитая птица, и в ее глазах, в голосе, в каждом движении было что-то настолько жалкое, молящее, что Конкордия невольно отвела глаза.

— Я вот вам соберу на дорогу… Коржики только сегодня пекла, и вот помидоры еще, яйца, колбаса…