Я понимала, что в глубине моей души скрывалась потребность в скандалах и возмутительных эксцессах. Я увидела: то, что я принимала за „непохожесть", отличительную особенность, оказалось на самом деле своего рода отклонением. Я думала, что быть самой собой означает сдаться перед тьмой. И когда я наконец убежала от нелепой жизни в Пэмбертон, к Тиш и Чарли, во многом это был побег от своего темного „я".

Я искала „нормальность" и обыденность, а вместо этого нашла двух чудовищ, одним из которых была я сама. Это было очень извращенное представление о себе, как, впрочем, и все предыдущие, но оно помогло мне в конце концов встать на ноги и найти свой путь. Если бы я не сделала этого, Хилари и меня давно не было бы в живых.

Но вначале я не хотела знать ничего, кроме того, что жаждала Криса, а он, как ни трудно себе это представить, хотел меня. И в конце моего второго, а его первого курса он поинтересовался, не соглашусь ли я обвенчаться с ним в кафедральном соборе Святого Филиппа после того, как Тиш выйдет замуж за Чарли в церкви Святого Мартина в Мейконе. Я ответила „да" еще до того, как он закончил говорить.


Первое, что он сказал после этого: „А я-то думал, что ты начнешь говорить о какой-нибудь ерунде: о Корпусе мира или походе к Белому дому в наш медовый месяц". А потом он заметил: „Надеюсь, теперь я могу получить тебя? Я терпел целый год, и не думаю, что смогу ждать дольше".

В ту же ночь мы стали близки в его спальне, в жаркой, душной маленькой квартире на Понс де Леон, в то время как Тиш с Чарли были в кино, а радио надрывалось модной песенкой.

У меня не было ни единого повода, чтобы не спать с ним. Свадьба состоится, уважение обеспечено, и мое невольное „нет" замерло на губах, и я легла в его тесную смятую постель. Сердце колотилось так, что, казалось, разрывало грудную клетку. И мы совершили то, что для всех людей становится рубежом двух времен.

Крис уважал мои инстинктивные, мягкие, но энергичные „нет" всегда, когда его руки пробирались под юбку или кофточку. Он равнодушно пожимал плечами, тем самым успокаивая меня. Но потом снова и снова заставлял беспокоиться, не добьется ли он своего иным путем.

Я не понимала, почему Крис предпочитает меня, ведь он мог иметь любую из позолоченных богинь Атланты, если бы только захотел. Но я знала, что он никогда не ответит на этот вопрос, а я его никогда не задам.

В конце концов, был закат 70-х, и по всей стране молодые женщины, если хотели, принимали противозачаточные таблетки и занимались сексом. Но мы жили на Дальнем Юге, и мои сверстники не слишком-то говорили о сексе, а многие не занимались им, с таблетками или без таковых, но те, кто все же занимался, не были по-настоящему довольны.

Но времена меняются, и великое, основное бедствие — беременность и страх бесчестья — почти исчезло, и не осталось ни одного веского довода, чтобы отдалиться от Криса, кроме подлинного ужаса перед новым, неведомым. Это было самое долговечное наследство, оставленное мне матерью.

Многие комплексы стираются, когда обнаружена их причина. Мой страх был объясним. После первой сильной тупой боли, когда Крис овладел мной, я почувствовала себя потерянной, опустошенной. Я почти задохнулась, будто пошла ко дну. Тут же, в ужасе, не зная, что это было, я стала неистово кричать, пытаясь освободиться. Я просила Криса остановиться, ощущая, что таю, исчезаю в огромном чувстве, темпом, как кровь. Мною овладела паника: у этой бездны, бездны наслаждения не было дна, и, наверно, там, внизу, меня ожидало забвение. Мой страх жил внутри, и это не были опасения любой другой женщины: беременность, позор, распутство. Это был страх полного исчезновения. Страх стать ничем. Попросту раствориться без следа…

Крис не слушал меня и не останавливался. Он входил в меня снова и снова, и каждый раз я, пронзительно крича, тонула в той изысканной смерти, стыдилась, ужасалась и изумлялась, что именно со мной происходит все это.

Я делала то, что любил Крис и о чем никогда не слышала ни до, ни после наших отношений. Мы с Тиш часто хихикали над „Камасутрой", но даже там я не встречала того, что проделывал Крис со своим гладким, жилистым и выносливым телом. В последний раз, взрываясь от гнева, брыкаясь и плача, я вдруг ощутила себя вертящейся под потолком бесстыдной китайской акробаткой. Моя мать, казалось, парила бок о бок со мной, пронзительно крича: „Позор! Ты должна лечь на спину и сложить руки как монашка!"

Когда он кончил в последний раз, я не могла двигаться и говорить, лежа на разметанной постели как труп. Я хотела бы лежать так вечно, не двигаясь, еле дыша, с холодной темнотой, опустившейся мне на веки, без этой колотящей и кружащейся красноты. Сердце билось с тихим, глубоким, протяжным и глухим стуком, и я не удивилась бы, если бы оно остановилось. Кажется, это было вполне возможно.

— Я полагаю, что проблема с замужеством решена, — улыбнулся Крис, приподнимаясь надо мной на локте. Невероятно, но он не выглядел унылым или взъерошенным. Он был похож на Питера Пэна — живой, нахальный и веселый. Я начала плакать.

Он раскаивался, был нежен, помог мне одеться и сказал, что не торопит меня и впредь не будет таким… изобретательным.

— Но я ждал тебя так долго, — оправдывался он, — а то, как ты кончила… Я думал, тебе нравится. Я никогда не слышал, чтобы так кричали.

— Я просила тебя остановиться… Я просила тебя снова и снова. Это было похоже… похоже на смерть, Крис!

— Я знаю, — сказал он, улыбаясь. — Говорят, что так бывает, когда лучше уже быть не может. Ты счастливица, Энди. Мы оба счастливцы. Некоторые люди пытаются достичь этого в течение всей жизни, но не получают, а мы сразу попали в десятку.

Мы оделись и вернулись к дому „Три Делт", по дороге задержавшись в таверне Мануэля выпить пива. До этого мы сотни раз заходили туда, но сейчас сделали это в атмосфере важности и необратимости случившегося с нами.

— Мы уже не те, что были до сегодняшнего вечера, — произнес Крис, с силой обнимая меня за плечи, когда мы входили во двор общежития, — теперь мы часть чего-то другого, часть целого. Я не думаю, что свидетельство о браке сделает нас более близкими. Ты чувствуешь это?

— Да, — сказала я, шатаясь на ватных ногах, ощущая скрытую, неопределенную боль, пронизывавшую, как иглой, позвоночник, — разумеется, чувствую.

Я удивлялась, как другие — Тиш, моя мать — в один прекрасный вечер становились женщинами, а потом продолжали жить по-прежнему, даже не ощущая существенной разницы. Это было откровением, это изменяло жизнь. И я хотела понять, как можно заниматься этим каждую ночь и при этом оставаться в общем-то тем же человеком, что и до сих пор.

Тиш выходила из душа, закутанная в тонкое, серовато-белое полотенце „Три Делт", когда я вошла в комнату. Она сразу все поняла. Мы не сказали друг другу ни слова, но Тиш догадалась, что этот вечер я провела с Крисом.

Я всегда удивлялась, как она могла это узнать, но никогда не спрашивала подругу. Я догадывалась, что она спит с Чарли, но не знала, когда начались их отношения. Мы не говорили об этом.

— Я предполагаю, что разговариваю с будущей миссис Кристофер Колхаун? — засмеялась она.

— Верно, — произнесла я, тоже пытаясь улыбнуться, — мы поженимся через неделю после вас.

— Итак, твоя великая мечта начинает осуществляться.

— Да, это так.

— Тогда почему же ты плакала?

— Знаешь… Это пресловутые слезы радости…

Она повернулась к своему шкафу, вытащила сигарету и закурила. Чарли настаивал, чтобы она бросила курить, и она пыталась, но уклонялась от установленного правила, когда нервничала.

— Ну и как прошла „пресловутая" первая ночь?

— Первая ночь? — весело переспросила я.

— Перестань, Энди! Знаю, ты угнетена, ты плакала. Он обидел тебя?

— Нет, все было замечательно.

Она молчала и пристально смотрела на меня через дым сигареты. Я почувствовала, что слезы вот-вот готовы хлынуть вновь. И я с трудом произнесла:

— Это было… ужасно. Не так, как ты думаешь, а… по-настоящему жутко. Я удивляюсь себе, Тиш…

— Да?

— Могу я тебя спросить?.. — Я остановилась.

— Энди, конечно, ты должна знать, что мы с Чарли трахаемся, как норки, когда только возможно, с тех пор как он дал мне какие-то таблетки. Не стесняйся, спрашивай меня обо всем.

— Слушай, разве возможно, чтобы было так хорошо уже с первого раза? И чтобы мне сразу понравилось это? Я хотела еще и еще, я думала, что не смогу ждать дольше…

Тиш раздавила сигарету в пепельнице и обняла меня.

— Господи, нет, конечно. Это почти всегда ужасно в первый раз, — произнесла она. — Больно, как в аду, и неприятно. Ты ничего не чувствуешь, и тебя интересуют только два вопроса: не слишком ли ты холодна, и не собирается ли он тебя бросить. Никаких потрясающих ощущений, я уверена в этом. Думаю, потому, что головой-то ты понимаешь, что все о'кей, и в то же время чувствуешь, что все не так, как надо. И поэтому ты ощущаешь себя шлюхой или мошенницей, а то еще кем-нибудь похуже. Все это мамочкино воспитание. Я ревела два дня, когда впервые это сделала. Но потом все стало намного лучше. Правда, лучше. Все стало прекрасно. Постепенно ты начинаешь доверяться ему, ты понимаешь, что он не собирается тебя бросать, да и таблетки играют определенную роль… А затем все становится просто чудесно. Сладко, таинственно, нежно и… подобно взрыву. Ух! Я возбуждаюсь, стоит только заговорить об этом.

Я молчала. Тиш внимательно посмотрела на меня:

— Не делай этого больше без таблеток, Энди. Пусть Крис принесет тебе их завтра. Или Чарли купит. Но без таблеток сексом больше не занимайся. Не беспокойся по этому поводу. И с беременностью спешить тоже не следует.

— Не знаю, — произнесла я рассеянно, — все мне кажется таким практичным…

— Поверь, Энди, — уговаривала Тиш.

И я верила. Думаю, в тот момент Патриция Толливер Гриффин из Мейкона, штат Джорджия, была единственным существом на свете, которому я доверяла полностью. Тиш никогда не причиняла мне боли. От нее я получала только добро, любовь, от нее я набиралась здравого смысла.

С самой первой встречи, на ознакомительной беседе с первокурсниками, я полюбила Тиш и думаю — нет, знаю, — что и она полюбила меня. Но я так никогда и не поняла почему.

Я столкнулась с ней в коридоре. Мои глаза жег пот, выступивший от сентябрьской жары. Выглядевшая совершенно непримечательно, даже смешно — в мини-юбке, в которую было завернуто мое круглое, короткое, полногрудое тело, напоминавшее колбасный фарш, набитый в кишку, — страдая от застенчивости и неуклюжести и пытаясь скрыть это, я проговорила:

— Простите, я пытаюсь найти класс английского языка номер триста один.

— Он там, под знаком „Д", — улыбнулась высокая, угловатая девушка с лицом жеребенка, покрытым веснушками, глядя на меня из-под медной гривы волос. И добавила: — „Д" — значит „дерьмо".

Я вытаращила на нее глаза, а потом захохотала так, что чуть не намочила штаны. И она засмеялась великолепным, глубоким, богатым смехом, похожим на ржание, который эхом отзывается во мне даже теперь, во время самых счастливых снов. Перестав смеяться, мы в один миг сделались удивительным экземпляром самой нерасторжимой дружбы на свете. И отныне я превратилась для Тиш в маленький темный спутник. А она… Она просто давала мне силы. Силы жить.

Ее ни в малейшей степени не беспокоили ни мое происхождение, ни семья, ни финансовое положение. Равно как и моя одежда и цвет волос. Она брала меня с собой к родителям, сделав меня частью богатого, шумного, любвеобильного клана Гриффинов; она одалживала мне одежду, выпрямляла волосы, купила бледно-голубую помаду, устраивала мои свидания и открывала секреты своего сердца, щедрого, как солнце.

Теперь мне кажется, что мы просмеялись все четыре года. Тиш была прирожденным лидером, магнитом; каждый дом студенческого общежития хотел, чтобы она жила именно у них. И она согласилась жить в „Три Делт", но на том условии, что вместе с ней пригласят и меня. Ее мать оплатила мои вступительные и членские взносы и купила для меня строгую золотую булавку в форме трезубца — отличительный знак колледжа. В благодарность за это я натаскивала Тиш в течение четырех лет по английскому и истории. Она не была глупой или отстающей студенткой, просто у нее было множество общественных нагрузок и должностей, отнимающих время. Тиш легко давались математика и естественные науки, но она была самым нетерпеливым существом, какое я когда-либо знала, и не желала зубрить то, что не усваивалось само собой.

Я заставила свою подругу понять всю прелесть гуманитарных наук. Благодаря мне она стала членом общества „Фи Бета Каппа"[3] и была включена в почетный список декана. Благодаря ей в колледже я была счастливее, чем когда-либо в жизни. И встретилась с Крисом тоже, собственно говоря, из-за нее.