— Молодец, что не побоялась сниматься без макияжа, — сказала она. — Ты бы видела, сколько штукатурки накладывают на себя в таких случаях. И потом, нам важно знать, как ты смотришься в камере, нет ли у тебя бородавок или еще каких штук на лице.

Симпатичный парень по имени Мэтт помог прицепить мне микрофон. Звукосниматель он прикрепил к поясу моих джинсов, а провод крохотного микрофончика потянул под футболкой, проведя при этом рукой по моей левой груди.

— Извини, красавица, — улыбнулся он.

Тина строго прикрикнула, чтобы он немедленно прекратил свои штучки с приставаниями, и попросила меня влезть на высокую металлическую табуретку, которую с грохотом водрузили прямо посередине помещения перед огромной камерой, один вид которой вызывал ужас. Глядя на съемочную бригаду, я диву давалась: эти люди, похоже, настолько сроднились со своими приборами и проводами, что чувствуют себя в этом хаосе, как рыбы в воде. Мне же с непривычки было очень неуютно среди этих странных, бездушных и даже враждебных железяк и проводов, которые, казалось, только и ждали, чтобы задеть меня острым углом или подставить ножку. Я так оробела, что не могла пошевелить ни рукой, ни ногой и сидела, словно каменная, тупо глядя, как ловко ориентируются в этих джунглях сами телевизионщики. Причем никто толком не объяснил мне, что надо делать. Я уже совсем было отчаялась, сидя на этой дурацкой сверкающей табуретке, когда наконец включили прожекторы яркостью, наверное, в миллион мегаватт, не меньше, и они осветили мое лицо, таким как есть, без всяких прикрас. На какую-то долю секунды голова моя пошла кругом, и мне показалось, что я вот-вот потеряю сознание и свалюсь со своей табуретки к чертовой матери.

— Давай, начинай! Просто рассказывай в камеру о себе. У тебя пять минут, — вернуло меня к действительности щебетание Тины.

Я чувствовала себя так же, как, вероятно, чувствовала себя моя мать, когда я подарила ей на день рождения мобильник: была возбуждена и вместе с тем совершенно не понимала, что надо делать. В какую дырку говорить? К кому обращаться? Как говорить, громко или нет? Впервые в жизни перед тем как открыть рот, я думала, что говорить… а потом — словно прыгнула со скалы в воду.

— Привет, меня зовут Лора Макнотон. Мне двадцать пять лет, я журналистка и работаю в журнале «Глиц».

Безбожно потея под светом прожекторов, вся опутанная по ногам проводами, я рассказывала о своей работе, квартире, о своем парне, о жизни вообще, обращаясь к мертвому стеклянному объективу, мерцающему в полуметре от меня. Все происходило словно в каком-то странном, фантасмагорическом сне. Так хотелось повернуться к людям и рассказывать про свою жизнь им, потому что они могли слышать и понимать меня. Но было приказано не отрывать глаз от камеры. А ведь эта чертова машина тупо уставится на тебя и молчит — не подбодрит взглядом и не захихикает в ответ на удачную остроту. Но я старалась вовсю: то изображала из себя принцессу Диану с ее беззащитным выражением огромных глаз, то сексуально надувала губки, то принималась вещать бесстрастным голосом диктора программы новостей. А напоследок изобразила слегка чокнутого шута горохового — ведущего детской передачи. Старалась я вовсю, но вместе с тем очень беспокоилась: так ли все делаю? Можно моргать или нет? Не слишком ли быстро говорю? Видна ли капелька пота на моей верхней губе?

Не знаю, сколько времени я говорила: может, пять минут, а может, секунд тридцать или часа три. Но в какой-то момент вдруг выдохлась. Все. Конец. Выдавила из себя задумчивое «м-м-м», обвела глазами съемочную бригаду и застенчиво улыбнулась: ну что, не слишком опозорилась? Я так долго и напряженно смотрела в камеру, что перед глазами поплыли белые круги, и не сразу удалось найти взглядом Тину.

— Молодец, Лора! — объявила она голосом, в котором, похоже, звучал неподдельный энтузиазм, и ребята даже захлопали. — А теперь познакомься, это Мадлен.

Откуда ни возьмись возникла полная женщина средних лет в халате лимонного цвета. На лице ее был толстый слой макияжа, а на голове тюрбан. Она подвинула табурет, стоявший напротив меня, и довольно грациозно для своего веса взгромоздилась на него.

— Мадам Мадлен — хозяйка публичного дома для садомазохистов, — совершенно серьезно обратилась ко мне Тина. — У тебя пять минут, возьми у нее интервью и постарайся как можно больше узнать про ее работу.

Ну теперь-то я знала, что делать. В журнале «Глиц» обожали печатать всякую клубничку, и не раз моя трудовая неделя начиналась с подобных бесед с работниками секс-индустрии и их клиентами. Я знала все про сладострастие медленного раздевания, сладострастие боли от хлестких ударов плеткой, мучительное сладострастие господства и подчинения. С уверенностью могу сказать, что на этой теме я собаку съела. Под напором моих вопросов Мадлен быстро размякла, и мы с интересом слушали ее сообщения: и про то, как она ставила клистиры членам парламента, и про то, как в костюме школьной училки хлестала по заднице магнатов СМИ, и про то, как обряжала в подгузники финансовых воротил, которых утомила роль взрослых на всяких советах директоров и одолела тоска по колыбелькам и ласковым маминым рукам. Даже Тина едва удерживалась, чтобы не захихикать, а значит, справилась я на отлично. Пять минут промелькнули, как несколько секунд.

Я стала неуклюже слезать с табурета. Задница моя совсем онемела, и, наверно, из-за этого я зацепилась за какой-то провод, кубарем полетела вниз и уткнулась носом в ботинки Мэтта. Он помог мне встать на ноги, даже не пытаясь удерживать бурного смеха. Потом отстегнул провода, не упустив возможности еще раз обшарить мою грудь, и как-то недвусмысленно непристойно подмигнул. Тина вывела меня из студии и проводила к выходу.

— Я позвоню на днях, как только продюсер посмотрит запись, — сказала она, одновременно кивая красотке ростом под метр восемьдесят, которая, похоже, тоже явилась на пробу. Одного взгляда на соперницу было достаточно, чтобы едва теплившаяся надежда на успех испарилась. У меня похолодело в груди. Теперь вероятность того, что Тина позвонит, практически сводится к нулю, подумала я тогда. Ну что же, по крайней мере, им было весело.

И вот теперь она мне звонит!? Ну не для того же, чтобы сообщить, что не видать мне этой работы, как собственных ушей?

— Лора, я звоню, чтоб просто сообщить: Джасмин, наш продюсер, смотрела запись. И ты ей очень-очень понравилась. — В голосе Тины звучали восторженно-слащавые нотки, свойственные работникам СМИ. — Теперь она хочет поговорить с тобой лично. Но уже сейчас можно смело сказать, что работу ты получила. Если, конечно, понравишься Джасмин при личной встрече. Когда сможешь подъехать?

У меня подкосились ноги. Нет, такого просто не бывает! Я ведь обыкновенная девушка, причем из провинции. Отец мой — провинциальный учитель истории, а не какой-нибудь телевизионный магнат. Я выросла на окраине Эдинбурга, где жизнь скучна и однообразна. Я ходила в обыкновенную государственную школу. Я до сих пор не могу опомниться от свалившейся удачи — попасть в глянцевый журнал, что же говорить о телевидении? Подумать страшно. С ума сойти… Мне едва удалось взять себя в руки, и мы договорились, что я зайду для неформальной беседы с продюсером на следующий день после обеда. В среде телевизионщиков не принято устраивать формальные собеседования. Эти небожители привыкли переворачивать судьбы людей, сидя в баре за стаканом коктейля.

Разговор был окончен, а я все стояла посреди улицы с мокрыми волосами в размякших от воды туфлях. На лице у меня застыла идиотская улыбка.

Надо немедленно поделиться с кем-нибудь этим потрясающим известием! Меня так и распирало. Я набрала номер Пита.

— Представляешь, только что позвонили с телестудии и пригласили на собеседование! — пронзительно кричала я в трубку. — Продюсеру понравилась моя запись.

— Поздравляю, — отозвался он без особой радости в голосе. — Извини, мне сейчас некогда. Обвал на Токийской бирже.

Я тут же дала себе клятву: как только стану знаменитой, поищу себе нового дружка. Такого, которому не будет наплевать на мои дела.

Теперь надо позвонить маме. Вот уж кто точно обрадуется! Ведь она, черт возьми, никогда не упускает случая похвастаться перед своими старушками моей очередной статьей (она занимается доставкой продуктов на дом), даже если тема — «Минет — тонкий и изысканный способ доставить мужчине истинное наслаждение», или, скажем, «Читайте наш журнал, и оргазм гарантирован». Должно быть, благодаря маме я приобрела славу в местном шахтерском клубе, где все пенсионеры теперь разбирались в тонкостях оргазма и секретах предстательной железы.

Как я и думала, мать была так потрясена известием, что чуть не врезалась в дерево. Оказывается, мой звонок застиг ее, когда с Бобби на коленях (Бобби — западно-шотландский терьер) она гнала по дороге с двусторонним движением со скоростью аж пятнадцать миль в час. Я даже забеспокоилась, что мое известие парализует движение на кольцевой Эдинбургской трассе. Но, к счастью, скрипа тормозов не было слышно; значит, мама благополучно справилась с управлением.

Конечно, она знала, что я пробовалась на телевидении, я ей звонила. Но она даже более скептически отнеслась к возможности успеха, чем я сама. Тут в полной мере проявился ее пресвитерианский пессимизм, которым страдают многие шотландцы, и, помнится, уже через полчаса разговора с ней я почти не сомневалась, что правильнее было бы не гоняться за призрачной мечтой блистать на телевидении, а уйти в монастырь. И вот даже сейчас, в столь сладостную минуту, несмотря на ее искреннюю гордость, она сумела-таки слегка отравить мою радость.

— Конечно, родная моя, это большая удача, но, знаешь, вчера я смотрела передачу про Паолу Йейтс, — в тоне ее звучало предостережение — и мне бы не хотелось, чтобы с тобой случилось то же самое. Я бы все-таки посоветовала тебе держаться подальше от этих рок-звезд с их наркотиками и богемной жизнью. Ты меня понимаешь, милая? Я забочусь о твоем здоровье…

— А что папа? — спросила я с надеждой, — ты ему сообщишь?

— М-м, нет, дорогая. Думаю, не стоит. Пожалуй, лучше его пока не беспокоить. Боюсь, его это не обрадует. Ты ведь знаешь, какой он. Но, надеюсь, он в конце концов перестанет сердиться. Когда-нибудь…

Насчет «в конце концов» и «когда-нибудь» — мама сама была, похоже, не уверена. Впрочем, как и я. Отец даже по телефону перестал со мной разговаривать после того, как пару месяцев назад я написала, на мой взгляд, очень забавный отчет о своей сексуальной жизни. Сам он статью не читал. Он брал в руки только такие журналы, как «Шотландец», «Воскресная Шотландия» и «Исторический журнал». Но, к моему несчастью, большинство его учеников-подростков проглотили ее с огромным удовольствием. Бедному отцу пришлось несколько недель терпеть шпильки от этих прыщавых шестнадцатилетних балбесов, которым стало известно, какие хитрые его доченька применяет приемчики, когда занимается оральным сексом. Я прекрасно понимала, что очень расстроила его, и пыталась выпросить прощения. Но куда там, он и разговаривать не стал со мной.

Потом я позвонила Фионе, своей замечательной сестренке, которую я просто обожала. Мы с ней были близки, как сиамские близнецы. Хотя она на четыре года младше, мы почти не чувствовали разницы в возрасте, да и внешне считались очень похожими, только мои волосы годам к двенадцати потемнели, а ее сохранили первозданный золотистый отлив, которым мы обе в раннем детстве очень гордились. Зато по характеру мы являлись полной противоположностью друг другу. Фиона всегда отличалась спокойствием и серьезностью, а я была шумной и непоседливой. Она тратила деньги разумно, всегда старалась экономить, я же не любила их считать и тратила налево и направо. Фиона обладала природным даром заботиться о людях. Работая в Эдинбургской Королевской детской больнице медсестрой, она целыми днями ухаживала за больными детьми, старясь облегчить их судьбу. А свободное время целиком посвящала семье и друзьям. Она была хорошей дочерью, я же всегда создавала проблемы.

Вот и пример: когда папа прошлым летом устроил на кухне взрыв, вознамерившись приготовить пикшу во фритюре, Фиона мгновенно примчалась на помощь. Это она угощала пожарников чаем, приводила кухню в порядок, звонила в страховую компанию, нашла нашу собаку, которая, перепугавшись до смерти, залезла под соседский автомобиль. Именно она успокаивала рыдающую маму. От меня же не было никакого толка. Я лишь выслушала по телефону рассказ о происшествии и нашла его очень забавным. Впрочем, папа оказался даже бесполезнее меня: он просто сидел в саду и дулся на всех.

Мне всегда казалось, что выбери я другой путь в жизни, то могла бы стать такой же, как Фиона. Где-то глубоко внутри, под внешним обликом, который люди принимают, работая на публику, мы с Фионой были очень похожи. Во многом наше мировоззрение сходилось. Мы обе были сторонницами бесплатного здравоохранения и образования; нас глубоко возмущал тот факт, что в двадцать первом столетии многие дети все еще живут в нищете; мы считали, что смертная казнь — мера бесчеловечная и должна быть запрещена, что приговаривать к ней можно лишь тех, кто жестоко обращается с детьми и животными (таких негодяев нужно вешать, топить и четвертовать!). Мне всегда нравились ее упорядоченный образ жизни и спокойный нрав, мне и самой нередко мечталось быть такой, как она. Фионе же моя лондонская жизнь казалась сказкой. Так что общаясь, мы гармонично дополняли друг друга и ценили это.