— С крылышками нынче не в моде, — хохотнул кто-то из мужиков, — с крылышками нынче не платья, а прокладки по телевизору…

От возмущения щепетильный ханжа-Грифель заткнулся и покраснел, пережидая всеобщее веселье, после чего счел за благо оставить опасную тему и завершить наше ежеутреннее совещание как можно быстрее, по возможности скомкав остальные вопросы. Последнему обстоятельству больше всех обрадовалась я, потому что обнаружила, что сидеть на летучке без дела, оказывается, довольно-таки скучно… И почти с удовольствием рванула к своему кабинету, где меня должна была поджидать скандальная, как я заранее решила, мамаша. Наверняка эдакая толстая тетка с базарной харей, наподобие той, которая уронила меня вчера своей тележкой…

Не припомню, чтобы я в последние пару лет ошибалась до такой степени, как на этот раз. Возле стены напротив моего кабинета стояла миловидная худенькая женщина в недорогом, но очень элегантном плаще под «крокодилову кожу», темноволосая и темноглазая.

— Вы ко мне? — поинтересовалась я на всякий случай.

— Да… Если вы — Светлана Петровна Костицына. — Посетительница неуверенно улыбнулась. — Я Елена Игоревна Галкина, мне сказали, моя жалоба у вас…

— Правильно сказали. — Я тоже улыбнулась, пропуская ее в кабинет. — Присаживайтесь… И если можно — изложите суть проблемы своими словами…

Не признаваться же этой миловидной даме, что ее жалобу прочесть я просто не успела из-за разборок со своим начальством по поводу проклятой «заказухи»!..

— И правда, лучше я сама расскажу. — Елена Игоревна опять улыбнулась, на этот раз грустно. — На бумаге ведь всего не изложишь, верно?..

Я кивнула, усаживаясь за свой стол напротив, и приготовилась слушать.

— Как вы уже поняли из заявления, у меня сын… В седьмом учится… Видите ли, он у меня мальчик физически слабый и… и не совсем храбрый… Словом, сопротивления этим ужасным рэкетирам он оказать совершенно не в состоянии, вот они и сломали ему руку… Правую. Он теперь даже писать не может, понимаете?

— Стоп! — Я с изумлением уставилась на Галкину. — Вы сказали — «рэкетирам»? Я не ослышалась?..

Теперь изумление отразилось уже на лице моей посетительницы.

— Ну да… А как еще, по-вашему, следует это назвать? Ну, конечно, когда у малышей завтраки старшие отнимают или там монетку в пять рублей — рэкетом это не назовешь, скорее, хулиганство… Но ведь здесь другое! Они ж теперь по сотне ежемесячно требуют! А я его одна тяну, где же такие деньги взять, где?!

— Так, — сказала я, — а теперь давайте все с самого начала, по порядку, начиная с этих самих завтраков и пятирублевок, которые, судя по всему, у вашего сына тоже отнимали… Кстати, вы хоть знаете, кто именно?

— Нет, — покачала она головой. — Молчит, как партизан… И тогда, и сейчас: боится их до смерти, так и не сказал, кто именно его столкнул с лестницы… Ну, когда он руку сломал… Признался только, за что именно.

— И за что?

— За неуплату этих ста рублей… То есть уже не ста, а куда больше, потому что у него долг за два месяца, и его поставили «на счетчик»… Знаю только, что это кто-то из старшеклассников руководит, а старшеклассник, в свою очередь, с каким-то бандюком районным связан… Кто не платит — того бьют. А Валерика вот и вовсе покалечили…

Я молча смотрела на Елену Игоревну, почти физически ощущая, что мои волосы, вопреки строгой прическе, становятся дыбом… Да и какая мать на моем месте прореагировала бы иначе?!

Галкина, вероятно, каким-то шестым чувством поняла мое состояние, и на ее лице вновь появилось выражение удивления.

— Светлана Петровна, — произнесла она нерешительно, — вы что же, впервые слышите о школьном рэкете?.. Но… Но ведь это уже давно и, насколько я знаю, в любой школе… Даже по телевизору передача была эта… Как ее? А, ну да: «Слушается дело»! Только там девочка попала под рэкет, а у меня — мальчик, это еще хуже… Мир мальчишек такой жестокий!.. А у вас кто — девочка или мальчик?

Очень чуткой оказалась женщиной Галкина Елена Игоревна. Поскольку как раз в эту секунду я думала именно о Светке, о том, почему, если все, что говорит Галкина, правда, она мне ни разу ничего подобного не рассказывала… Повезло, и в их школе никакого рэкета не было? Или просто скрыла, решив, что вмешательство взрослых ничего, кроме вреда, не принесет?.. Если последнее, то что еще ухитрилось скрыть от меня мое дитятко?! И что в этой связи происходит в колледжах вообще и в ее колледже в частности?.. Никуда я не поеду, пусть все катится к дьяволу, никуда, никогда и ни за что, и заявление свое у Грифеля заберу немедленно!

— Девочка, — сказала я вслух слегка охрипшим голосом. — У меня девочка, немного постарше вашего сына. И ничего похожего я от нее никогда не слышала… А вы уверены, что все это слегка…

— Нет, я не преувеличиваю! — перебила меня Галкина. — Даю вам честное слово! Я понимаю, что все это бездоказательно, но что же мне делать, что?

Впервые за все время разговора в голосе Елены Игоревны прозвучала нотка отчаяния.

— Валерочка отказывается ходить в школу, лежит целыми днями у себя в комнате и смотрит в потолок… Он такой впечатлительный, понимаете? Я было в милицию пошла, в наше отделение. Мне говорят — пишите заявление. А Валерочка передо мной прямо на колени упал: «Мамочка, не надо! Там же фамилию указывают, а если они узнают, кто настучал, то…» Словом, и так понятно, верно? Ну я и не пошла больше в милицию, а решила идти сразу сюда… Вы ведь никому не скажете, чье заявление?.. А то в нашем отделении у половины сотрудников дети учатся в этой школе, а вдруг это кто-то из них деньги вымогает?.. Так что Валерочка прав…

— Конечно, не скажем, есть такое понятие как «тайна следствия», — заверила я ее. — Ради Бога, хоть об этом не волнуйтесь.

Возможно, мне и удалось ее немного успокоить этой фразой, только не себя — ту бурю в душе, которая поднялась в итоге этого разговора… Наивной дамочкой я давным-давно не была, отлично знала, что существует масса вещей, которые мы обязаны знать (теоретически), а на практике узнаем чуть ли не в последнюю очередь. Это — как с изменой, когда последним о ней узнает обманутый супруг… Но еще никогда, ни разу за всю мою практику это не касалось так прямо и непосредственно детей… Ни разу!..

Сняв телефонную трубку, я набрала Володин номер.

— А я думал, вы уже в отпуске! — удивился мой опер. — Еще что-нибудь стряслось?

— Угадал. И для начала у меня к тебе вопрос: ты о школьном рэкете что-нибудь слышал?

— Краем уха… Ну, и еще по телевизору. А что? Неужели Светка?..

Похоже, упомянутую Галкиной передачу посмотреть ухитрились все, кроме меня.

— Нет. Хотя я ее пока не спрашивала… Так что ты там расслышал краем своего уха?

Как выяснилось, даже краем уха Володя расслышал не так уж мало.

— Ну, во-первых, — вдохнул он, — то, что данный факт имеет место: вначале, как вы знаете, это было только на зоне. Потом из зоны перешло в нашу славную армию, а теперь вот и школы, похоже, охвачены… Или охватываются.

— Кем?!

— Ну, как правило, инициатор и лидер — какой-нибудь ушлый старшеклассник, это — в лучшем варианте.

— А в худшем?

— А в худшем все тот же ушлый старшеклассник, но работающий на какую-нибудь бандитскую «шестерку» из районного криминалитета, для которой эти поборы — мелкий доход на карманные расходы…

— И ты так спокойно об этом говоришь?! — возмутилась я голосом моей телевизионной приятельницы Татьяны.

Володя по ту сторону провода издал какой-то неудобопроизносимый звук и предложил позвать к телефону некоего Романова, занимающегося в нашем УВД подростками.

— Нет! — резко прервала я оперативника. — Вместо этого слушай внимательно: где-то через час к тебе подъедет женщина, Галкина Елена Игоревна. У нее огромная проблема с сыном, семиклассником… За это время ты хорошенько подумаешь и сам подберешь подходящего опера из ваших, способного, не засветившись, выяснить ситуацию вокруг школы номер… Ясно? Скажешь — мое личное распоряжение на ближайшие пару недель. Насчет следователя, думаю, лучше всего подойдет Кравченко… Все ясно?.. Бумаги перешлю ближе к вечеру по факсу.

— Есть! — сказал Володя довольно кисло, и мы одновременно положили трубки.

Ухода бесконечно благодарившей меня Елены Игоревны я дождалась с превеликим трудом и тут же начала набирать свой домашний номер, моля Бога, чтобы Светка действительно, как и обещала, сидела дома, упорно готовясь к очередному зачету.

Трубку она взяла после второго гудка.

— Ты мне почему ничего не рассказывала про рэкет в школе?! — Быка за рога я взяла с первой секунды, перебив ее недовольное «алле».

— Про рэ… Про что?! А-а-а… — она вдруг легкомысленно хихикнула. — Ну ты бы еще мою двойку по чтению в первом классе вспомнила, которую я тоже скрыла!

Интересно знать, от кого она научилась так здорово язвить?

— Прекрати! — оборвала я закусившую удила Светку голосом, не допускавшим возражений. — Так значит, у тебя это тоже было, а возможно, и сейчас есть в этом вашем колледже?!

— Мам, ты что, с ума сошла?! — Она наконец посерьезнела. — Это когда было-то, а? Сто лет назад, к тому же и не было ничего!

— То есть? — не поняла я. Да и кто бы на моем месте понял?

— Мамуль, — Светкин голос окрасился ласковыми интонациями, — как думаешь, ты меня зря, что ли, правда, по моей же просьбе, приемчикам своим учила?..

— Седьмой класс… — пробормотала я. — Нет, шестой…

— Точно, шестой! К нам как раз эта тварь тупая, Машка Рублевская, перевелась, помнишь? У которой братец еще бандюком на учете был потом, помнишь? Вот она ко мне и подвалила… Ну а я ей — твой приемчик в ответ! А на другой день — еще один, только уже не ей, а тому самому братцу… Все! Клянусь, что все!

— Почему ты мне об этом не рассказывала? — вздохнула я.

— А о чем тут рассказывать-то? — В голосе ребенка звучало искреннее удивление. — Подумаешь, делов… Так если рассуждать — мне вместо уроков по вечерам только и нужно было тебе что-нибудь эдакое каждый день рассказывать…

— Ты и сейчас так же рассуждаешь?

— Мам! Я же русским языком тебе говорю: в колледже, во всяком случае нашем, все о’кей? Клянусь, чем хочешь! Могу даже твоей жизнью!

Клятва, предложенная Светкой, была у нас традиционная и самая страшная, не допускающая даже намека на ложь, — последнее средство выяснить, если остро требовалось, истину. Средство, применяемое крайне редко. Можно сказать — в исключительных случаях. Суеверная Светка сама предлагала ее не чаще раза в году, искренне веря, что малейшая недосказанность в таком серьезном деле может стоить мне как минимум здоровья… Я почувствовала, как тугая пружина, образовавшаяся внутри меня в результате разговора с Галкиной, понемногу ослабла… Однако тревога за Светку, которую я неожиданно для себя самой решилась оставить впервые в жизни одну, подогретая Еленой Игоревной, никуда деваться не хотела… Так я еду или не еду?..

Ответом на вопрос, решить который сама я была в эту минуту не в силах, послужила резко распахнувшаяся дверь моего кабинета. На пороге стоял мрачный, как грозовая туча, Крылов.

— Вот он я, — буркнул Николай. — Давай сдавай свои делишки… А то Грифель сегодня злой, как бультерьер!

Напоминание о Грифеле и качнуло стрелку весов в другую сторону. И, горько вздохнув, я молча кивнула коллеге головой на стул для посетителей. Стопку нужных папок я приготовила заранее — еще утром…

Катя

Нет, все-таки тетя Люся — чистое золото, а не тетка, и совсем не только на словах в Бога верит! Первое, что я услышала, когда влетела в коридор, — их с бабусей смех, причем так безмятежно бабуля, по-моему, уже сто лет не смеялась. В последний месяц у нее восстановилась полностью речь и лицо с левой, парализованной стороны уже не выглядит таким каменным…

— Ну, что я говорила? — выглянула в коридор тетя Люся. — Вот она, жива-здорова… Ты одна?

— Здравствуйте, тетя Люсечка! — Я чмокнула ее в румяную щеку. — Нет, Светлана Петровна приехала, сейчас подымется… Бабулечка, привет!

Едва влетев в комнату, я сразу ощутила какую-то особую атмосферу тепла, уюта и чистоты, которую умеет создавать вокруг себя наша соседка, а увидев бабушкино улыбающееся лицо, и вовсе успокоилась.

— Светочка приехала, да? — тихо спросила бабуля, а отвечать мне не понадобилось, потому что Светлана Петровна уже и сама входила в комнату и первым делом, конечно, поцеловала бабулю, потому что не виделись они очень давно.

— Я, Анна Петровна, — сказала наша гостья, причем, в отличие от большинства людей, известных мне, сказала это как-то очень естественно, без нотки той фальшивой, нарочитой бодрости, с которой обычно говорят с тяжелыми больными. — Ух, как я рада вас видеть!