Время от времени кто-нибудь из других официантов указывал на члена совета директоров или президента компании. Даже сенатор появился.

– Здесь всегда так? – спросила я Лекси, когда мы одновременно поставили подносы с пустыми бокалами. – Все эти люди известны.

– Все летом приезжают на Нантакет. – Ну да, скорее, один процент.

К десяти вечеринка была в полном разгаре. Нам велели пользоваться туалетом при кухне, но очередь туда была нескончаемой, и я стала искать другой. Я пошла дальше по дому, рассматривая идеальные зеркала в коридоре и небольшие столики со свежими цветами. Мне удалось найти еще одну ванную, полную толстых пушистых полотенец, морских ракушек и изданий старых газет. Господи, эта ванная наряднее, чем вся моя комната.

На обратном пути я заглянула в пустой зал и заметила фотографии в рамках и картины. Я остановилась.

Если взгляну одним глазком, ничего же страшного не случится?

Я пошла дальше по коридору, все мои чувства максимально обострились. Я отдавала себе отчет в том, что здесь нельзя находиться. В этой части дома шум вечеринки был приглушен, словно все происходило в другом мире. Что я вообще ищу? Фото бабушки? Письмо в рамке? Ха.

Дверь справа резко распахнулась.

Я отпрыгнула назад, но вышедший мужчина меня не заметил, рванув в обратном направлении. Дверь стала медленно закрываться, и я увидела, что это кабинет с огромной картиной, на которой был изображен океан. Да будет вам известно, эта картина напоминала произведения Моне.

Я просунула ногу, чтобы дверь не успела закрыться.

И застыла. Как та девушка в «Парке юрского периода», которая пыталась убежать от динозавров, как жертвы Медузы, которые встретили ее взгляд. Потому что я обычно так не поступала. Я не врывалась в чужие дома. Не нарушала правила.

Но картина…

Где-то неподалеку раздался смех, и я нырнула в кабинет и захлопнула дверь. Я прислонилась к ней, сердце бешено колотилось, ладони вспотели. Я могла угодить в серьезные неприятности. Нужно уходить. А если я открою дверь и кто-то меня увидит? И арестует за незаконное проникновение? И бросит меня в тюрьму? На Нантакете вообще есть тюрьма? На Нантакете должна быть тюрьма. Кто сидит в тюрьме на Нантакете? Должники? Безумные водители? А если они выставят залог, но никто не заплатит, а родители слишком далеко…

Я сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, досчитала до десяти. Все хорошо. Дыши.

Это важно помнить.

Я подошла к висящей на стене за громадным столом картине в раме, написанной масляными красками.

«Сомневаюсь, что мне с точностью удастся изобразить свет моря, даже если буду рисовать всю оставшуюся жизнь».

Но на этой картине свет был идеален. Художник с помощью зеленых и желтых оттенков изобразил свет, проникающий в водные глубины, и океан словно светился. Я привыкла к картинам, на которых океан внушал чувство тревоги или казался прохладным – немногие картины вызывали у меня желание войти в воду.

В правом нижнем углу на голубом фоне выделялись белые буквы. Почерк был небрежным, но даже так инициалы отчетливо проглядывались: Э и Б.

Я подняла руку, чтобы провести пальцами по буквам, но годы визитов в музеи заставили меня сдержаться. Вместо этого я наклонилась и задержала дыхание, словно могла окунуться в эти волны. Больше мне не нужны были доказательства. Это был Барбанел. Эдвард Барбанел писал моей бабушке любовные письма.

Я отстранилась и оглядела комнату. Кабинетом явно часто пользовались: на столе валялись бумаги и ручки, у стен стояли забитые книгами шкафы. Пол из темного дерева покрывал роскошный ковер, но я видела лишь мерцание. Под картиной был установлен камин, а справа у окна располагалась ниша, закрытая тяжелыми бархатными занавесками – идеальное укрытие, чтобы свернуться калачиком и читать.

Я уже незаконно проникла в чужие владения – это кошерно, если я немного осмотрюсь, или, пока не поздно, стоит улизнуть? Ладно, наверное, это не сто процентов кошерно, но точно больше походит на зефир, чем на бекон.

С опаской, словно ходьба с оглядкой по сторонам мне поможет, я подошла к книжным полкам и осмотрела корешки. Одна научно-популярная литература: книги про бизнес, историю и бухгалтерское дело. Забавно. Продолжив, я заметила более плоские корешки с рукописным текстом. В переплете. Я встала на колени и наклонила голову, чтобы получше рассмотреть названия.

1990–1994. 1994–1996. 1997. Альбомы. Целые дюжины.

И эти были самыми поздними. Еще несколько альбомов стояли на нижней полке, и не успела я задуматься, как мой взгляд перескочил на них.

Я боялась надеяться, боялась думать, что они могут быть датированы 1947–1951 годами.

У меня так быстро перехватило дыхание, что сердце будто зацепилось за ребра. Письма были от пятьдесят второго года. Возможно, в пятьдесят первом бабушка приезжала на Нантакет. Я почти благоговейно положила альбом на колени и открыла зеленую обложку.

Это не альбом, а альбом с вырезками. В основном страницы заполняли небольшие квадратные фотографии цвета сепии, иногда между ними попадались цветные открытки или газетные вырезки. Мне улыбались незнакомые люди, женщины с пышными прическами, мужчины с сигарами. Бабушка.

На снимке она смеялась. Ее идеально завитые волосы развевались на ветру, а темные губы слегка приоткрылись. Здесь она была примерно моего возраста, кожа гладкая, а в глазах радость. Я едва ее узнавала. На ней были широкие джинсы с завышенной талией, а короткий жакет с высоким воротом довершал образ.

Она казалась такой юной.

И такой живой. В свои последние годы бабушка была маленькой и хрупкой. Кто эта жизнерадостная девушка, которая влюбилась, приехала на этот остров и, покинув его, больше никогда о нем не заговаривала? Я знала свою бабушку, знала Рут Коэн, которая пекла пироги, рассказывала истории и жаловалась на кондиционер, но не знала эту задорную, живую девушку, у которой не было мужа, дочери, внучки и домика во Флориде. Кем же она была на самом деле?

– Что ты тут делаешь?

Я закричала.

Всего лишь пронзительно вскрикнула и быстро замолчала. Я повернулась так поспешно, что потеряла равновесие и рухнула на спину. Потолок закружился перед глазами, пока я пыталась выровнять дыхание.

В дверях стоял парень моего возраста, озаренный светом. Он вошел в кабинет и закрыл дверь.

– О господи. Извини. Привет. – Я вскарабкалась на колени – почему я такая жалкая? – запихнула альбом обратно на полку и вскочила на ноги.

Парень грозно нахмурился.

– Ты кто?

Он был пугающе симпатичен, а это значило, что в привычной обстановке я никогда бы не заговорила с парнем с такой загорелой кожей, темными глазами и острыми скулами, которые вполне могли бы разрезать напополам сердца. На нем были темно-синие брюки и белый свитер. В одной руке он держал цветок с желто-пурпурными лепестками.

– Я… я, эм… – От смущения я густо покраснела. Я не отважилась произнести название компании, боясь, что доставлю им проблем. – Я уборщица. Я убираю.

– Я всего лишь хотел немного тишины и спокойствия, – пробурчал он, устремив взгляд ввысь, а потом снова им меня пригвоздил к полу. – Ты убираешь.

Меня передернуло.

– Да?

– Кабинет.

Идти уж до конца.

– Да.

– Посреди вечеринки. – Его голос звучал медленно, почти мелодично, пока он невозмутимо разведывал мою историю.

– И без каких-либо чистящих средств. – Точно. Хм.

– Это новый вид… уборки.

Парень приподнял брови, давая мне молчаливый ответ.

– Я изучаю комнату, чтобы понять, что нужно убрать.

– Врешь ты ужасно.

«Я знаю, понял?» – чуть не ляпнула я, но лишь прислонилась к столу и виновато развела руками.

– Ты воровка?

– Нет! Боже, нет, я ничего не крала.

– Ты просто сюда вломилась.

Теперь я поняла, как легко можно запутаться.

– Я не вламывалась. Я просто случайно вошла.

– Что? – Он уставился на меня так, словно я говорила на неведомом ему языке.

– Случайно вышло. Я была в коридоре, а потом оказалась не в коридоре…

– Если ты воровка, то самая бездарная воровка на свете.

Внезапно я испытала воровскую гордость, а он ее задел.

– А ты, значит, много воров повидал в жизни? Что ты сам-то тут делаешь?

Парень проигнорировал меня, опустив глаза на нижние полки книжного шкафа.

– Ты смотрела фотоальбомы?

– Нет. – Понятия не имею, почему стала отрицать, просто на фоне воровской гордости у меня возникла небывалая тяга к жульничеству.

– Хм. – Он подошел к камину, взял с полки маленькую вазу и поставил в нее цветок. – Почему ты их смотрела?

– Ты забыл налить воду.

– Благодарю, – сказал он таким сухим голосом, что даже если бы вода в вазе и была, то она мигом бы испарилась. – Я не заметил.

Ну и ну. Какая честь познакомиться с королем сарказма. Я снова посмотрела на странные разноцветные лепестки.

– Что это за цветок?

– Ядовитый.

– Оу. – Я отпрянула. – Ты всегда разгуливаешь по тусовкам с ядовитыми цветами?

– Только если мне нужно разобраться с загадочными воришками.

– Я не воровка, – я насупилась и подняла руки. – Видишь? Ничего. – Я бросила взгляд на дверь. Парень стоял совсем рядом. Если я побегу…

Я побежала.

Парень оказался быстрее и закрыл дверь телом. Я затормозила в паре сантиметров от него, и теперь мы оказались так близко друг к другу, что мне была видна каждая из его черных ресничек. Пульс ускорился, и я отпрыгнула назад, не в силах перевести дух и перестать на него глазеть. Парень судорожно сглотнул и тоже быстро задышал, словно ему не хватало кислорода.

Но все очарование мигом пропало, как только он открыл рот:

– Выверни карманы.

– Это женские шорты, – выпалила я. – В них нет карманов. Это фальшивки.

Он уставился на меня.

– Какая глупость.

– Знаю.

– Тогда выверни сумку.

– Зачем я вообще тебя слушаю? Ты и сам сюда прокрался тайком.

– Потому что вообще-то я здесь живу.

Я вздохнула и протянула ему свою сумку. Я почти ничего не взяла с собой – только телефон, ключи и кошелек. Парень расстегнул кошелек.

– Эбигейл Шенберг, – прочитал он. Что-то мелькнуло у него в глазах. Бывало, ты ищешь намеки, когда пытаешься понять, вдруг твой собеседник тоже еврей. Эбигейл еще можно списать на другую национальность, но фамилия и темные брови четко указывали на мое происхождение. Ладно, ладно, нос у меня тоже не самый изящный. Парень снова посмотрел на мои водительские права.

– Классная фотка. – А вот и нет.

– Если бы я хотела что-нибудь украсть, – презрительно сказала я, – то не положила бы это на видное место. Я бы спрятала вещь в лифчик или еще куда-нибудь.

Парень посмотрел на меня. Его губы еле заметно дернулись.

Проклятье.

– И проверять ты не будешь. Если бы так я и сделала, то не стала бы тебе подсказывать.

– Если только ты не настолько наглая.

– Это не так, уж поверь.

– Похоже, воровка из тебя отстойная. – Он приподнял на моей головой сумку. – Скажи, что ты тут делала, и я отдам ее.

– Ты не можешь отбирать у меня мои вещи.

Парень ничего не сказал. По всей видимости, мог.

– Ладно, пофиг. – Я откинула волосы от лица. – Я вынюхивала. А ты? Ты что тут делаешь?

Ручка за ним стала поворачиваться. Я резко втянула воздух, а парень отпрыгнул, когда дверь начала открываться.

О-оу.

В кабинет вошел пожилой мужчина и резко замер, нахмурив брови. Он оглядел меня с головы до ног, а потом перевел внимание на парня.

– Ной, так и думал, что найду тебя здесь.

– Я пришел за вазой. – Он показал цветок. – Миссис Грин выбрала этот. Он под угрозой исчезновения. Почему люди не понимают, что это означает: не нужно его вырывать?

– В столовой есть вазы.

– Огромные вазы. Мне нужна эта.

– Хм. Тебя ищут родители. – Мужчина снова посмотрел на меня. – Кто твоя… подруга?

– Это Эбигейл Шенберг. Эбигейл, это мой двоюродный дедушка Берти.

Я застенчиво помахала рукой.

– Здравствуйте.

– Угу. – Он оценивающе посмотрел на мой наряд. – Ты с Линдси?

С мгновение я тупо смотрела на него, а потом вспомнила, что так называлась компания по обслуживанию банкетов.

– Да?

– Тогда разве ты не должна быть во дворе?

Я посмотрела на Ноя. Смешно, потому что у него не было повода меня прикрывать. Но молодежь выручает друг друга. Старикам точно нельзя доверять после того, как они чуть не уничтожили планету.

Странно, но Ной за меня заступился.

– Я хотел ей помочь.

Брови мужчины опасно взлетели на лоб.

Ну прекрасно. Двоюродный дедушка Берти точно подумал, что мы тут мутим с его внуком.

– Но мы уже закончили, – поспешно сказала я. – Вы правы, мне нужно вернуться к работе. Эти бокалы для шампанского сами себя не обслужат.