Можно было, конечно, позвонить Селетину и вызвать его в Борисов: вот, дескать, я, слабая женщина, твоя невеста, попала в тяжелые обстоятельства – выручай! Алена не сомневалась в том, что Селетин непременно примчался бы, забросив свои дела, и взял все хлопоты на себя. Даже сапфировый перстень не пришлось продавать бы… Но Алена с каким-то мстительным упрямством отказалась от подобного варианта.

«Я не Вика… Я не слабое эфирное создание, которое шагу не может ступить без чужой помощи! Я все сделаю сама. Я не Вика!» – думала она.

На оставшиеся деньги она в конце третьего дня даже организовала поминки в местном кафе, куда позвала мадам Плывун и неприветливую вдову Лигайо. Вдова, несмотря на свой суровый характер, пришла с большим удовольствием и весь вечер молча просидела за столом, методично уничтожая закуски.

Зато Вера Олеговна говорила не умолкая, время от времени преданно косясь на Алену. Оказывается, за те несколько минут, что администраторша видела Кашина, она успела понять, насколько тот необыкновенный, замечательный человек и какая невосполнимая потеря – уход того из жизни.

Она говорила и говорила, припоминая мельчайшие подробности, вытаскивая на свет все нюансы, и в конце ее монолога у окружающих возникло впечатление, будто мадам Плывун знала Семена Владимировича всю жизнь и он ей был вроде родного отца.

Марь Иванна Лигайо сосредоточенно ела, Алена молчала, рассеянно слушая Веру Олеговну. На столе стояла открытая коробка конфет, которую Кашин вез из Москвы.

«И зачем я только послушалась его! – с тоскливым раздражением размышляла Алена. – Надо было остановить его, оставить в Москве! Возможно, Семен Владимирович был бы жив… Известие о смерти Лигайо буквально подкосило его!»

Ей было и жалко старика, и в то же время она на него злилась. Ну не должен он был умирать у нее на руках!

Ни разу за все эти три дня она не заплакала – даже тогда, на кладбище, когда гроб с телом Кашина опускали в мерзлую землю. «Семен Владимирович, как вы могли?! Это просто свинство с вашей стороны!..»

Кроме них троих, в кафе больше никого не было – Алена специально сняла весь зал на вечер. Официанты усердно сновали вокруг их стола, а на крошечной сцене заливался под караоке толстый румяный юноша с иссиня-черными бровями. Они все очень старались – видимо, не так часто на их долю выпадали подобные заказы… В глубине сцены стояло фортепиано.

– …так вот, более скромного, более отзывчивого человека в своей жизни я не встречала! – вещала Вера Олеговна. – Когда я его увидела, то сразу поняла, что Семен Владимирович человек особенный, тонкий, душевный, и потому известие о его кончине стало для меня настоящим ударом…

– Минутку, – рассеянно перебила ее Алена.

Она встала из-за стола и пошла к сцене. Решительно отстранила юношу с микрофоном и села за фортепиано. Подняла крышку, сделала несколько пробных аккордов. Как ни странно, инструмент оказался в неплохом состоянии.

Все с интересом уставились на нее, даже Марь Иванна перестала жевать.

У Алены не было никаких сомнений, что именно должна она сейчас играть. Она опустила руки на клавиши, и тихие, нежные, бесконечно печальные и бесконечно страстные звуки моцартовского Реквиема заполнили зал, вырвались наружу сквозь открытую форточку – туда, в последние дни февраля. Даже собаки во дворах перестали лаять, пораженные этой мелодией. Наверное, еще ни на одном концерте Алена не играла столь безупречно.

Она прощалась с Кашиным. Она прощалась с ним и вместе с тем вспоминала Вику. Слабое, испугавшееся жизни создание…

Когда она закончила и вытерла слезы на глазах, Вера Олеговна произнесла на весь зал, ошеломленно:

– Ничего себе… Ван Клиберн, да и только!


…Алена ночевала в номере борисовской гостиницы последний день. Завтра, рано утром, она собиралась отбыть наконец в Москву.

Но ей долго не удавалось заснуть. После поминок болела голова. Где-то неподалеку опять выли собаки, в соседнем номере кто-то смотрел телевизор…

Потом Алена все-таки уснула, и ей приснился очень странный сон.

Она увидела огромное поле – каменистая почва, торчащие кое-где пучки чахлой травы… Пусто и пустынно. Но потом посреди этого поля вдруг появилась Ирма Ивлева, в полупрозрачном и легком наряде, в балетных туфельках, точно она приготовилась исполнить партию Жизели.

«Неужели она собирается танцевать?» – удивилась во сне Алена.

Ивлева грациозно подняла руки вверх и закружилась – легкая, точно перышко, в своем воздушном наряде, с нежной улыбкой на розовых губах. Она подпрыгивала, надолго зависая в воздухе, высоко и без малейших усилий вздергивала ноги к синему, без единого облачка небу, закручивала фуэте – Алена невольно залюбовалась ею. Даже перестало казаться странным, что Ивлева выбрала для танцев подобное место!

Ивлева танцевала и танцевала – и под конец закружилась в таком стремительном и долгом фуэте, что Алене не по себе стало. Это как же такое возможно?..

Ирма Ивлева кружилась и кружилась – постепенно даже воздух завертелся вокруг нее, поднялся вверх песок, затрепетала трава. Нечто вроде маленького смерча – вот что Ивлева сделала!

Движения все убыстрялись и убыстрялись, не видно было уже ни рук, ни ног, мелькало лишь идеальное личико с нежной улыбкой, но эта улыбка пугала своей неподвижностью. Смерч закручивался все сильнее. В почве образовалось нечто вроде воронки, а траву поблизости вырывало с корнем.

Небо, прежде синее, вдруг стремительно стало чернеть. Это был мощный, страшный смерч, которые обычно показывают по телевизору в передачах о природных катаклизмах, – сметающий все на своем пути. Ивлева сама вызвала его!

И смерч потихоньку пополз в сторону Алены, намереваясь засосать ее… Она проснулась в ужасе, когда тот был совсем близко. «Что это было?» – с лихорадочно бьющимся сердцем подумала Алена. Как будто она уже видела этот сон?.. Видела или нет?

Черный сумрак гостиничного номера, круглая желтая луна в форточке… Алена потянулась, нащупала на тумбочке бутылку с минералкой, сделала несколько жадных глотков прямо из горлышка. Потом вылила оставшуюся воду себе в ладонь и протерла разгоряченное лицо.

«Видела! Ну да, я уже где-то видела эту картинку! Только вот где, когда?..» И тут она вспомнила – в дневнике Вики Селетиной. Та нарисовала свою подругу Ирму Ивлеву в вихре танца.

Раньше Алене этот рисунок казался вполне обычным, он не вызывал у нее никакого интереса – подумаешь, изобразила та подружку-танцовщицу! Но только сейчас Алена догадалась о скрытом смысле рисунка. Не вихрь танца, а гибельный смерч, сметающий все на своем пути. Ураган. Опасность. Угроза.

«Ирма! Ирма Ивлева была ее соперницей! Вот что хотела сказать Вика…» – догадалась Алена. Конечно, это было всего лишь предположение, да и то весьма сомнительное, но сейчас во сне Алена словно увидела все происходящее глазами Вики.

У Никиты Ратманова был роман с Ирмой Ивлевой. Они наверняка были знакомы – через Вику. Селетин – Вика – Никита – Ирма. Вот они, стороны четырехугольника!

* * *

– …ты где пропадала?! – сердито кричал Селетин в трубку. – Я, между прочим, все морги обзвонил, все больницы! Взяла и пропала… Ты могла меня предупредить?.. Ты решила со мной расстаться, да? Очень удачный способ!

– Ромочка, прости! – перебила его Алена. – Тут просто возникли некие форс-мажорные обстоятельства. Я сейчас все объясню…

– Да уж, пожалуйста! – исходил тот гневом. – Столько дней…

– Ты помнишь Кашина? Ну, того старичка-соседа, сверху? Так вот, приходит он ко мне…

И Алена подробно, со всеми деталями, пересказала то, что произошло с ней в Борисове. Не упомянула только о своем сне.

– О господи!.. – пробормотал Селетин, уже совершенно другим голосом. – Значит, старик умер, и ты его хоронила там… Почему же ты мне не позвонила из гостиницы? Ни за что не поверю, что там не было ни одного телефона!

– Был, Ромочка, был! Но… но я решила, что справлюсь сама!

– Ладно, мы об этом вечером поговорим… – вздохнул он. – Ты хоть этим вечером будешь дома?

– Вечером? Я не знаю! – беспомощно воскликнула она. – Понимаешь, у меня на руках справка о смерти Кашина – ее то ли в ЖЭК, то ли в паспортный стол, то ли еще куда надо отнести… И, кроме того, еще несколько очень срочных дел!

– Ё-моё… – страдальчески застонал он. – А я, понимаешь, сейчас никак не могу вырваться – комиссию ждем… В общем, ты пока никуда не уходи, через полчаса к тебе посыльный придет!

– Какой еще посыльный?

– Такой! Я больше не хочу, чтобы ты куда-то пропадала…

В самом деле, минут через сорок в домофон позвонил посыльный.

– Елена Петровна Лозинская? Прошу… – Он вручил Алене запакованную в оберточную бумагу коробку.

После ухода посыльного Алена распаковала бумагу и обнаружила в коробке сотовый телефон – тоненькую серебристо-синюю «раскладушку» угрожающе гламурного вида.

– Так я и знала… – с досадой вздохнула Алена. Она мельком просмотрела приложенную инструкцию, мало что поняла. Нажала на кнопку включения. На экране замелькали цвета и выплыло большое пульсирующее сердце ярко-красного цвета. По диагонали, чуть выше высветилась нотная строка, заиграла мелодия. «Песня Сольвейг» из «Пера Гюнта» Грига – моментально узнала Алена. И невольно рассмеялась. Это было очень мило и как-то совсем по-детски, даром что подарок исходил от почтенного и наполовину седого исполнительного директора сорока с лишним лет!..

Сунула мобильный в карман и с городского набрала номер Ратманова.

Тот отозвался немедленно:

– Алло? Алена, это опять вы? Что вам надо?..

– Господин Ратманов, я знаю правду.

– Какую еще правду? – снова вспылил он. – Послушайте, я серьезный человек, а вы меня беспокоите всякой ерундой! Ладно, подъезжайте к Кузнецкому Мосту, я скоро там буду…

Через час Алена была на Кузнецком. Она знала, что все ее выводы очень приблизительны, но отказаться от этого разговора не могла. Словно неведомая сила толкала ее в спину.

Шурша шинами по неровной мостовой, к Алене подъехал джип Ратманова, и через секунду из него выскочил он сам – в кожаной потертой куртке, сердитый, злой, поправляя очки на носу.

– Послушайте, Алена, я же вас просил…

Вдоль улицы дул ледяной пронзительный ветер, и она невольно подумала, что Ратманову, наверное, холодно – без шапки, с лысой головой…

– Эта история в прошлом, и она никоим образом вас не касается, поэтому…

– Вика застала вас с Ирмой Ивлевой? – стряхнув с себя оцепенение, тихо спросила Алена.

– Что? – сразу сбился тот.

– Вика ревновала вас к Ирме – ведь так?

Ратманов молчал, одной рукой придерживая воротник куртки у шеи. Его лицо сделалось непроницаемым, странно неподвижным. «Угадала… Я угадала!»

– Вы, известный обличитель, который всех выводит на чистую воду – вы сами поступили подло и гадко, вы довели до самоубийства несчастную женщину…

– Я? – шепотом закричал Ратманов. – При чем тут я? Это к Ромке претензии, законному супругу Вики, а ныне вдовцу!

– Роман делал все возможное… Но он не господь бог! Если бы вы все вместе помогли Вике – вы, Никита, и еще Ирма, – она была бы жива! – возразила Алена, постепенно закипая.

– Откуда вы знаете? Если бы да кабы! «А мне приснился сон, что Пушкин был спасен…» – язвительно возразил тот. – Вы не видели Вики, вы ее не знаете!

– Знаю! Она вас любила! Она хотела уйти от Романа – к вам, а вы отказывались! Вы заморочили ей голову, а потом бросили!

– Я ее не бросал! – заорал он.

Несколько прохожих оглянулись на них с любопытством. Ратманов подхватил Алену за локоть и чуть ли не силой затолкал в машину.

– Вы поступили еще хуже – она узнала, что у вас есть любовница. Наверное, вы вынудили стать ее свидетельницей вашего свидания с Ивлевой! – выпалила Алена свою догадку. – Да пустите же руку, мне больно…

– Я же не нарочно! Откуда я мог знать, что она придет?!

Они сидели на переднем сиденье и смотрели друг на друга с ненавистью.

– А при чем тут это?.. Если никто не видит – значит, можно грешить и делать всякие подлости, да?

– А вы – судья? – захохотал он. – Вы имеете право меня судить? Сейчас, между прочим, такая жизнь, что из-за измены никто на себя руки не накладывает!

– Ага, вы именно потому назвали Вику «не вполне адекватной женщиной»?

– Да кто вы такая… – Ратманов затряс ее за плечи. – Вы, маленькая дрянь, которая сует нос в чужие дела! Еще вздумаете вынести все эти сплетни на публику…

Алена с трудом оторвала от себя его руки.

– Пустите… – с ненавистью сказала она, а потом передразнила презрительно: – Публика! Да что вы этой публики все боитесь?..