Пенни подняла взгляд. Николас стоял, словно приговоренный к порке в ожидании кнута, голова склонена, руки распростерты, пальцы ухватились за оконную раму, как будто ему не устоять без поддержки. Она сглотнула соленые слезы и снова погрузилась в чтение.

«Впервые это случилось, когда он перевернул меня вверх ногами со стены. Я плакал. Он обнял меня. Он сказал мне, что я маленький мерзкий трусишка, а потом поцеловал меня. Не успокаивающим поцелуем старшего кузена, но поцелуем любовника. И пока меня трясло от страха и отвращения, он воспользовался мною – как потом воспользовался Алексисом. Ты ведь знала это, конечно же».

Она отложила в сторону листочки. Да, она знала.

– Тебе не обязательно все это читать, – сказал он. – С того самого дня я понял, что проклят. Меня стошнило, и тошнило каждый раз, когда Карл принуждал меня быть с ним. Мне хотелось убить его. В двенадцать лет я поджидал его с ножом. Он разоружил меня, вывернув руку, и сбросил в дыру под башней. Я пробыл там три дня. В темноте. Без еды и воды.

– Почему ты никому не сказал о том, что случилось?

– Кому? Моей матери – далекой и сияющей богине чистоты? Моему деду? Моему английскому папочке, больному, одинокому мужчине, прозябающему здесь, в Раскалл-Холле, страдающему оттого, что его принцесса покинула его? Не думаю, что дети, которых пользуют подобным образом, могут довериться кому-то. Стыд и вина просто невыносимы. Я был кронпринцем. И мне полагалось быть сильным. Я думал, что единственный способ прекратить все это – попытаться задобрить Карла. И я научился угождать ему, делать все, что он пожелает.

– Ты был ребенком. Карл на двенадцать лет тебя старше. Твоя мать не могла не видеть этого. Она должна была знать, что здесь что-то не так. Твоей вины в том нет.

Он вздрогнул, словно от удара кнутом.

– Да. – Он уставился в небо. Яркий солнечный свет залил его бледное, окаменевшее лицо. – Теперь это уже не имеет значения.

Она до смерти перепугалась. Страх походил на бедствие, на четырех коней Апокалипсиса, опалявших своим жарким дыханием ее шею. Она сделала попытку продолжить чтение сквозь застилавшие взор слезы, потом не выдержала и вытерла их тыльной стороной руки.

– Принцесса воспользовалась бы платочком, – протянул он ей вышитый квадратик.

Она неловко высморкалась.

«Когда мне исполнилось четырнадцать, Карл сказал, что я уже достаточно взрослый и могу познать женщину…»

Пенни положила письмо на колени и прикрыла глаза. У нее больше не было сил сдерживать рыдания.

Николас взял у нее листочки и смял их.

– Я не хотел, чтобы ты знала. Не хотел, чтобы кто-то знал. Это страшно и омерзительно. Карл и двое его друзей устроили показательное выступление. Девчонка кричала и отбивалась, но они заткнули ей рот кляпом и сделали все, что хотели. Потом настал мой черед.

– Я все думала, – сказала Пенни, во рту стало горько от слез. – Я все думала, изнасиловал ли ты ее или не смог. Видишь ли, Карл делал прозрачные намеки. Говорил, что ты знаешь женщин. Все эти месяцы я размышляла. И предполагала нечто подобное. Но ты же был ребенком, Николас. Совершенно не важно, что ты тогда сотворил. Вся вина лежит на Карле.

– Разве?

Она сжала в руке мокрый платочек.

– Винишь ли ты Алексиса в том, что с ним произошло?

– Алексиса? Нет, конечно! – Он уставился на смятую бумагу. – Но никто, кроме тебя, не знал об этом. И София в том числе. И Лукас. Ни один из моих людей. Это было моим секретом, моим и Карла. После того, как все кончилось, мы ели апельсины. Насколько я помню, я старался держаться с открытой бравадой.

– А двое других?

– Обоих ждал несчастный конец – Карл позаботился о том, чтобы я стал свидетелем. Специально страху нагонял. Я думал, что буду следующим. Карл дирижировал всей пьесой, новые женщины, новые формы насилия. И каждый раз он и меня брал к себе в постель. Я ненавидел все это. Ненавидел его. И год спустя мне удалось нанести ему удар. Он заявил, что это был несчастный случай, хотя едва не умер. Но после четырех лет чуть ли не еженощного пользования он больше ни разу ко мне не притронулся.

Имеет ли правда значение? Почему ей было так важно, чтобы он не солгал ей, чтобы признался во всем, как бы ни было больно?

– Даже на том постоялом дворе южного Лондона, где я впервые встретила его и встала на место его самозванки?

Он резко повернулся к ней.

– Ради тебя я бы и на это пошел, если бы потребовалось. Но этого не потребовалось.

Она провела пальцем по спинке резной лошади.

– Я не совсем поняла, на что он тогда намекал. Все потерялось в его инсинуациях по поводу Алексиса. Он хотел заставить меня поверить, что вы с Алексисом любовники. Но я не верила, я даже представить себе такого не могла.

– С Алексисом! Бог ты мой! Мальчишка всегда был со мной в полной безопасности. У меня отвращение к мужским телам. Нет, Карл не прикасался ко мне – и я к нему – с пятнадцати лет.

Она снова высморкалась. «Хоть он и сумел пробраться в самые потаенные уголки моей души в попытке загадить их, я полагал, что этих воспоминаний он не коснулся».

– Ему этого не надо было. Он думал, что и так подобрал ключик к твоей душе. Карлу было известно про местную оранжерею, не так ли?

– Конечно. Апельсины в Глариене большая редкость. По приезде я выдал ему все свои детские секреты. Как я скучал по отцу. Как скучал по Раскалл-Холлу и простому общению с матерью, пока она окончательно и бесповоротно не превратилась в принцессу. Она казалась мне идеалом принцессы. И я смотрел на нее раскрыв рот.

– Тебе было одиннадцать, и ты только что лишился отца. Ничего удивительного, что ты хотел найти героя в лице своего старшего кузена, да к тому же такого красавчика…

– Карл был очень одаренным человеком, Пенни. Он мог бы принести Глариену немало пользы. Может, в детстве с ним произошло то же самое – какой-нибудь мужчина воспользовался его страхом и беспомощностью в Бург-Заниче или при дворе Глариена. От моего деда так и несло жестокостью, он разрушал все, к чему прикасался.

Пенни выдвинула ящичек стола и достала оттуда трутницу.

– Ты всю жизнь потратил на то, чтобы не стать таким, каким тебя пытался сделать Карл, каким тебя пытался сделать дед. Теперь все кончено. Ты был ребенком.

– Я отдавал себе отчет в том, что делаю.

– Ты был младше Алексиса, когда тот впервые попал сюда с тобой. Ты потакаешь своим капризам, до сих пор упрекая себя за содеянное. Карл пытался уничтожить тебя. Он ревновал. Он ненавидел тебя. Но ему не удалось одержать победу.

Казалось, Николас сдался, в черных глазах полыхало пламя.

– Он победил. После того как Карл вернулся в Бург-Занич, я продолжал пользоваться женщинами, причем даже именем их не интересовался. Слуга моего деда приводил в замок профессиональных шлюшек, потом расплачивался с ними и отсылал обратно. Похоже, дед полагал, что это хорошо для здоровья его наследника, доказательство его мужественности. Я и сам был далеко не прочь, хотя каждый раз после этого меня тошнило. Думаю, моя ярость могла бы сожрать меня – и сожрала бы, – если бы не Фриц.

– Майор? Он-то тут при чем?

Какие же у него красивые руки!

– Летом он обучал меня коневодству. Он брал меня с собой, и это было единственное время, когда мне удавалось сбежать от Карла. Мы скитались по всему Глариену, поднимались высоко в горы, спускались в глубокие долины, где паслись табуны. Фриц был очень терпелив со мной. Этому его научили лошади. Лошадь гневом не взять. Стоит один раз выйти из себя, и работа нескольких месяцев может пойти насмарку. Как только у меня начинался приступ ярости, я научился уходить в сторону, чтобы взять себя в руки. Я перестал пользоваться женщинами. Охоты это не убавило, но боль – да. Но я знал, что прогнил до основания.

– Ты ошибся, – проговорила Пенни. Он замер в нерешительности.

– У тебя еще не было времени обдумать все это…

Она взяла в руки резную картинку и прижала ее к груди.

– С прошлого лета у меня было времени хоть отбавляй. Больше мне времени не требуется, Николас. Я люблю тебя.

Лицо его не дрогнуло. Она решила, что, наверное, все же ошиблась. Что он просто возьмет и уйдет.

– То, что сделал Карл. То, что ты сделал. Все кончено, – затараторила она. – Сожги это письмо! – Она зажгла свечу. Пламя дрогнуло под влетевшим в окошко ветерком. – Я люблю тебя, Николас. Нас сам святой Кириакус благословил. Все детские прегрешения простительны. Ты уже достаточно лет провел в раскаянии.

Он протянул руку, взял свечу, по щекам лились слезы. Письмо вспыхнуло и вскоре превратилось в горстку пепла.

– Отлично, – сказал он. – Все кончено. Мне лучше уйти.

– Если ты сейчас уйдешь, то Карл одержит победу, даже из могилы. Когда ты спал в последний раз?

Он улыбнулся ей, словно призрак:

– Три ночи назад, может, четыре.

– И у тебя мигрень?

– Как ты догадалась?

– Иди вниз и выспись, – приказала она. – Утром я приду за тобой.

– Придешь за мной? – Его губы изогнулись в насмешливой улыбке.

– Я люблю тебя, – сказала Пенни. – И всегда буду любить. Думаешь, только ты чему-то научился? Неужели ты не понимаешь, какими дарами наделил меня, во что превратил напыщенную провинциалку, с которой когда-то повстречался? Неужели думаешь, что тебе больше нечего мне дать, что я не скучаю по тебе, не сгораю по тебе день за днем? Я люблю тебя, Николас. Это горькое прошлое больше не имеет никакого значения. Я хочу, чтобы ты жил здесь, со мной.

Она возвращалась обратно в Клампер-Коттедж как во сне. Миссис Линдси ходила туда-сюда, качая Софи и поглаживая ее по спинке.

– Я знаю, – расцвела она, едва завидев Пенни. – Николас вернулся. Фриц здесь. Он мне все рассказал.

Сидящий у окна майор улыбнулся ей. Он поседел и осунулся с тех пор, как Пенни видела его в последний раз. И только шрам по-прежнему играл на щеке.

– Ты знаешь, он отрекся от престола, мама, – сказала Пенни. – И чуть не сбился с пути.

– В таком случае тебе лучше указать ему путь. – Фриц пробежал рукой по лысой голове и кивнул в сторону малышки. – Если хочешь, чтобы у этого создания был отец.

Пенни взяла Софи на руки и заглянула в искреннее невинное личико. У нее сердце перевернулось.

– Мне хватало любви и без отцовской, – она, – но, по-моему, мама была очень одинока.


Николас проснулся и чуть не скатился с кровати, и только тогда понял, где находится. Раскалл-Холл. Он заставил себя расслабиться и откинуться на подушки. В доме стояла мертвая тишина, словно все еще спали. Однако больше здесь никого не было: ни Алексиса, ни Маркоса, ни Эрика, ни одного из его обученных людей. Он уже не эрцгерцог Глариена. Он простой англичанин, которому ничто не угрожает в его родовом поместье. Он прищурился и посмотрел в окно. На дворе стоял день. Солнце уже начало свой путь на запад.

Он сказал ей. И она не отвернулась от него. Она посмотрела на него своими зеленовато-карими глазами и сказала, что любит его. Она хочет, чтобы они жили вместе. О Боже! Пенни!

Он вытянул руки. Он жаждал ее. Сгорал от желания почувствовать ее, дотронуться до нее. К своему величайшему удивлению, он не нашел в этой мысли ничего, кроме удовольствия. Чистого, яркого удовольствия, не затуманенного воспоминаниями. Он попробовал развить эту идею – осторожно, как человек, который трогает больной зуб. Его старые чувства никуда не делись, каждое нараспашку, к каждому прикреплен ярлычок, только вот у них уже не было сил ранить, по крайней мере пока. Он вспомнил, каких мучений ему стоило излить их на бумагу. Облечь в письма, которые он писал ей в Глариене и предавал одно за другим огню. Облечь в сообщение, которое он заставил ее прочитать, вывалив кровавые факты на белые листочки, сидя за тем самым столом, за которым он когда-то играл в шахматы с Алексисом, не предлагая ему ничего, кроме своего присутствия, ни разу не намекнув ему на собственную пережитую боль, ни разу не признавшись: «Я понимаю тебя, Алексис. Мне тоже пришлось пройти через это».

Пока наконец-то перед Ватерлоо он не понял, что Алексису все известно. Может, сам Карл в конце концов рассказал ему, и парнишка черпал силы из этого факта. Причем этих сил вполне хватило на то, чтобы отвергнуть Карла в те последние дни в Морицбурге.

Можно ли считать признание в своем стыде искуплением? Казалось, облеченные в чернила, воспоминания лишались своей демонической силы. «Теперь все кончено. Ты был ребенком». Головой он всегда это понимал. И пытался поверить в это сердцем. Почему все стало иначе, когда она произнесла эти слова?

Он заставил себя подняться с кровати и голышом направился в ванную. Горячая вода с паром и бульканьем наполнила бело-голубую ванну отца. Николас улегся в воду и принялся размышлять над прошлым и будущим. Он обязан ей жизнью. Если она хочет получить ее, она ее получит. То, что он душу готов ради нее продать, не имеет никакого значения. Но если в конце концов окажется, что он так и не очистился от грязи, тогда он покинет ее. Он любит ее настолько сильно, что может пойти даже на это.