Едва они вошли в ресторан, и за ними захлопнулись стеклянные двери с переплетами из темного дерева, Катино спокойствие начало таять. Помогая раздеться, Дима сделал ей комплимент, сказав, что она прекрасно выглядит. Да, сегодня на ней снова «маленькое черное платье». Наверное, она надела его назло больше себе, чем ему. Решила испытать свое терпение на прочность, пусть Крапивин иронизирует сколько угодно.

Сняв верхнюю одежду, Катя первая безошибочно шагнула к лестнице, чтобы подняться на второй этаж. Точно знала: Дима не сядет в общем зале, он не любит посадочные места с диванами. А VIP-зал очень уютно организован. Он небольшой, там удобные кресла, зона отдыха с камином, облицованным мрамором теплого бежевого оттенка. Сверкающие подсвечники на палисандровых столах..

Сама она очень редко бывала здесь. Это не то место, куда можно заглянуть с друзьями на чашечку кофе или обед. Слишком помпезно. Все выдержано во французском стиле — с яркими приметами городской парижской классики, горного шале и интерьеров в духе Прованса.

Главный зал состоял из двух зон, которые отделяли друг от друга восемь вращающихся зеркальных ширм. Высокие окна с белыми переплетами создавали иллюзию внутреннего дворика.

— Дима, если ты желаешь, то можешь заказать себе вина.

— Разрешаешь?

— Ты не должен себе отказывать из-за меня.

— Я и не отказываю, а просто не хочу. Обойдусь сегодня без допинга.

Катя засмеялась:

— А я собираюсь напиться на свой день рождения.

— Прям напиться? Или выпить?

— Прям напиться. Восемнадцатилетие один раз бывает, хочу достойно встретить, чтобы на всю жизнь запомнить.

— Железная логика.

— Нормальная логика. А до этого времени я веду практически здоровый образ жизни. Стараюсь, во всяком случае.

Мда, сложно будет выполнить данное себе обещание. Они всего минут пятнадцать в ресторане, а Дима уже успел ее разговорить. И как-то все само собой получилось, только уселись за столик. Ладно, о чем-то им все равно придется весь вечер разговаривать.

— Я хотела кое-что тебе сказать.

— Может, мы сначала закажем что-нибудь?

— Нет, сначала скажу то, что хотела— Хорошо.

— Хочу извиниться.

Дима остался спокоен как будто уже знал, что именно должен ей простить.

— Извини, что наговорила тебе вчера столько грубых слов. Я не хотела тебя обидеть, это вышло…

— Случайно? — закончил он за нее.

— Случайно, — конечно, подтвердила. Не признаваться же, что оскорбила его намеренно.

— Под влиянием очень сильных эмоций.

— Бывает, — простое согласие с его стороны немного смутило Катю. — С тобой такое случается, но я рад, что ты понимаешь, что это было…

— Некрасиво?

— И некрасиво тоже.

Катя вдруг испугалась, что Дима разочаруется в ней, и мысль эта отозвалась внутри неожиданной болью.

Разочарование очень разрушительно. Оно, как яд, убивает все доброе и хорошее.

— Выбирай, что ты будешь.

Наверное, официантки в таких заведениях умеют читать мысли. Не успел Крапивин и взгляда поднять, как около их стола возникла улыбающаяся и готовая принять заказ девушка.

Катя заказала первое, что попалось на глаза. Есть совсем не хотелось. Все еще не представляла, в какую сторону повернет их разговор, и это заставляло ее волноваться. И все же можно попробовать говорить о чем-то нейтральном. О том, что интересует Диму, например.

Какое-то время Кате удавалось придерживаться выбранной линии, но бесконечно ходить вокруг да около невозможно, а Дима точно ждал, пока она сама устанет от пустословия.

— Я не специально, так получилось, — почему-то снова начала оправдываться она, раскрывая клатч из лаковой кожи. — Правда. Я же не знала, что мы именно сюда придем. Так что вот… — достала брелок в виде кроличьей лапки, — миру мир, в общем. Это тебе на счастье. Говорят, помогает.

— Кроличья лапка?

— Или заячья…

— Что мне с ней делать?

— Не знаю, — пожала плечами, — прицепи на телефон.

— Катя, — рассмеялся он, — дикость какая.

— Вообще дикость, Крапивин. Но нельзя отказываться от такого знака внимания, ты же понимаешь.

— Нельзя.

— Я же с душой выбирала.

— Даже не сомневаюсь.

— Ее везде с собой надо носить, тогда она принесет удачу.

— Можно я буду этот подарочек из кармана в карман перекладывать?

— Нет, прицепи на телефон. Тогда точно всегда с тобой будет.

— Кроличью лапку. На «Верту».

Катя снова улыбнулась, но в этой улыбке не было привычной иронии, а мелькнула легкая задумчивость.

— Давай я сама. — Взяла со стола телефон, собираясь прицепить на него брелок. — И не смей снимать, а то у нас снова война начнется. И не смотри на меня так, я все равно не буду с тобой разговаривать.

— А что ты сейчас делаешь?

— Ужинаю с тобой. А за ужином принято болтать о всякой доброй ерунде.

— Нет, Катюша, если сегодня мы поговорим с тобой о всякой доброй ерунде, то завтра на каком-нибудь другом ужине ты вместо жареного осьминога съешь меня.

— Кстати, мне что-то не очень этот осьминог.

— Я настаиваю. — Он настаивал таким мягким взглядом, что у Кати под ложечкой засосало, как от голода.

— Она приезжала к тебе? — наконец решилась спросить прямо обо всем, что ее волновало.

— Кто она? Вокруг меня масса женщин, с которыми я так или иначе контактирую или сотрудничаю. Они приезжают и уезжают, приходят и уходят.

— Агата.

— Мы виделись по работе.

— И только? — переспросила Катя с недоверием.

— Ты с ней спал?

— С ней — нет. А почему тебя так волнуют мои связи? Мы же с тобой просто переспали, у нас было и было. Ты же так мне сказала тем утром. Или я что-то путаю?

— Ох, не провоцируй меня, Дима, — устало откликнулась она и отложила вилку.

— Я не провоцирую, а уточняю.

Крапивину удалось задеть ее за живое, и Катя немного разозлилась:

— А что я должна была тебе сказать? Дима, брось ее?

— Когда не знаешь, что сказать, лучше молчать. Тем более я в подобных подсказках не нуждаюсь.

— А что ты сказал Агате?

— Сказал, чтобы она возвращалась обратно, у нее в России много дел.

— И как она это восприняла?

— Спокойно.

— И все? Даже не попыталась тебя придушить или отравить со злости?

Дима рассмеялся:

— Не попыталась.

— По-видимому, она просто надеется, что ты вернешься, что сейчас у тебя просто временное помутнение рассудка. Небольшое помешательство.

Крапивина позабавили ее слова. Катя даже не представляла, как она права про помутнение рассудка и помешательство.

— Она подстилка, Дима. Дешевка. Она все будет терпеть, лишь бы не потерять твое покровительство.

— Катрин, ты очень нежная и красивая, тебе не идет такая грубость.

— Тебя задевает, что я так ее назвала? — пропустила мимо ушей его комплимент.

— Я тебя сюда пригласил не для того, чтобы свою бывшую обсуждать. Мы давно расстались. Еще до того, как я уехал из России.

— Правда?

— Чистая.

— Я не знала.

— Тебя так расстроило, что Агата виделась со мной? Если так скучала, почему не сказала? Я бы купил билеты, встретил тебя… прилетела бы ко мне в гости… Но ты два месяца убеждала меня, что я тебе не так уж и нужен.

— Я по тебе всегда скучаю, Крапивин. Даже когда готова обматерить по телефону. Я не хочу это есть, закажи мне что-нибудь другое. Вкусное. Ты здесь часто бываешь и все знаешь.

— Что ты хочешь?

— Тебя, Дима. Жареного на гриле. С хрустящей корочкой. В каком-нибудь медово-апельсиновом соусе.

— Хорошо, гриль так гриль, — коротко согласился он и открыл меню. Пробегая глазами по странице чему-то вдруг улыбнулся, будто там между строк было что-то для него написано.

Ему всегда нравилась импульсивность Кати, ее искренность в проявлении чувств. Именно к этому тянулся, наверное, оттого что сам не всегда мог себе позволить такую эмоциональную открытость. Приходилось принимать решения, в которых эмоции неуместны. Порой эти решения и вовсе противоречили внутренним ощущениям. А Катька, да, сейчас готова выматерить, через пять минут снова будет обожать. Такую он ее понимал лучше, чем когда она надевала маску хладнокровия. Раздражало, потому что знал: это все напускное, и внутри у нее бурлит. Бесило, если начинала говорить не то, что на самом деле думала, при этом искренне веря, что он на это купился.

Вот как сейчас… В глазах ее появился холодок, движения рук стали какие-то слишком расчетливые, спина закаменела, а улыбка перестала светиться теплом, стала тщательной, выверенной.

Катю поразил его ответ. Все оказалось так просто, что не верилось. Так не бывает.

Дима расстался с Агатой.

Дима предлагает ей отношения.

— Продолжай, Катрин, а то я не чувствую себя в безопасности, все еще рискуя быть съеденным вместо этого негодного осьминога.

— Не уверена, что хочу продолжать.

— Крошка, кто не рискует, тот не пьет шампанского.

— Митенька, с тобой сопьешься так рисковать. Я тебе говорила, что мне не нравится эта игра. Я же тебе сразу сказала: не надо делать что-то из вежливости.

— Я не из вежливости.

— По-моему, я освободила тебя от всяких обязательств.

— Это да. Вот только ты почему-то забыла спросить моего мнения на этот счет: хочу ли я освобождаться.

— Знаешь, сужу по прошлому опыту. Хочешь откровенно?

— Весь вечер только и жду этих откровений.

— Когда мы в первый раз поцеловались, ты сказал, что тебе в голову вино ударило.

— Так если оно и правда ударило.

— Думаешь, я теперь буду дожидаться, что ты мне после первого секса начнешь рассказывать, как на тебя что-то там снова нашло? Вот я и освободила тебя от такой ответственности.

— Я не просил. Ты поторопилась. Я прекрасно знал, что делаю и почему.

— А если мы станем встречаться, ты мне тоже будешь изменять? Как Агате изменил со мной. Встречаться будешь со мной, а уедешь в Копенгаген и найдется там какая-нибудь…

— Я иногда не понимаю твоих шуток, — на удивление серьезно сказал Дима. Кажется, искренне. — Ты же не можешь серьезно так думать? Нет, моя Катя не может так думать. Это же бред.

«А я не понимаю тебя», — сказала про себя Шаурина.

Для него это бред, конечно. Но если задуматься, то только это в голову и приходит.

— Ты тогда сам полез ко мне. Сам оттолкнул. Сам зачем-то начал встречаться с Адочкой. Зная о моих чувствах, зная о своих. Зачем? Нет, ну если тогда тебе было все равно…

— Не было! — резко сказал он, словно пытаясь оборвать поток обвинений.

— Ты сам полез ко мне! — упрямо напомнила Катя. Тяжело такое говорить, и она все еще не была уверена, что поступает правильно. — А потом мозолил мне глаза со своей Агатой!

Обидно, тогда он и правда сам полез к ней целоваться, спровоцировал, она, дурочка, призналась ему в любви, а он оттолкнул ее.

Потом Катя старательно делала вид, что ей все равно и Крапивин ее совершенно не интересует. Позже стала изображать ненависть. Иногда она действительно проникалась этим чувством и каждой клеточкой ненавидела его за свою слепую и глупую любовь, за свое неумение владеть собой рядом с ним. Все время то любила, то ненавидела. Самое гадкое, что Крапивин же наоборот продолжал демонстрировать к ней свое нежное ласковое отношение. Лицемер.

— Мне сложно объяснить это. Мне было двадцать шесть, тебе — шестнадцать. О чем тут можно говорить? — «лицемер» и сейчас не особо пытался оправдаться. Не горел желанием.

Катя рассмеялась, стараясь со смехом выпустить напряжение, которое неожиданно сковало ее до льда в кончиках пальцев.

— Моя мама начала встречаться с папой, когда ей было шестнадцать. Их разницу во возрасте ты знаешь.

Крапивин хотел заговорить об этом, сказать, что есть вещи важнее секса и личных связей — мораль не заменишь сексом или любовью. Но не решился объяснять это, боясь задеть Катиных родителей и ее саму тем самым еще больше обидеть. Он другой, и все. У них с Катей все по-другому.

— А я не понимаю, почему мы обсуждаем то, что было несколько лет назад. Сейчас ты получила все, что хотела. И я получил. Не оттолкнул. Хотел посмотреть, как далеко ты зайдешь, и позволил зайти нам дальше некуда. Хотя я, конечно, хотел, чтобы все случилось не так. Нет Агаты, есть ты, я… И есть родители, которые не против наших отношений, и для которых эти отношения наконец не будут шоком.