Итак, на приеме присутствовали: императорская чета — Франц Иосиф I и красавица Елизавета (к тому времени она бывала в Вене лишь проездом); наследник со своей куда менее красивой супругой Стефанией, бельгийской принцессой (внучкой наместника Йожефа[2]); граф Хойос, неизменный спутник Рудольфа в охотничьих развлечениях (он станет главным свидетелем при расследовании трагедии в Майерлинге); граф Тааффе, австрийский премьер-министр, друг детства самого императора (затем, по указу Франца Иосифа, он погребет намертво важнейшие документы майерлингской трагедии). И конечно же, здесь была баронесса Вечера с красавицами дочерьми Ханной и семнадцатилетней Марией (точнее, Мери, поскольку обладательница этого имени писала его на английский лад), которая по прошествии неполных сорока восьми часов умрет вместе с Рудольфом и насчет которой "вся Вена”, также представленная на вечере, судачит (как утверждается в различных мемуарах, написанных, естественно, задним числом), что у Рудольфа с нею "liaison"[3]. Ну и, разумеется, здесь присутствовали все лица, играющие мало-мальски важную роль в Вене, — послы великих и малых держав, которые свои донесения на родину в последующие несколько недель будут посвящать главным образом смерти Рудольфа — с одной стороны, дабы удовлетворить жадное до сплетен личное любопытство своих государей (ведь почти все они не только были знакомы с наследником, но и доводились усопшему родственниками по той или иной линии), а с другой стороны, чтобы информировать обескураженных правительственных сановников, которых интересовали не столько мотивы самоубийства, сколько его последствия для европейской политики, ибо отныне у австро-венгерского престола будет другой наследник. И наконец, у подъезда, в холле особняка, в гардеробе, в коридорах и на кухне роились неизбежные второстепенные герои драмы: лакеи, горничные, кучера, служанки, повара — перестанов-щики декораций безвозвратно ушедшего мира, без присутствия и участия которых невозможно было не только жить, но даже умереть и которые поэтому все видели, все слышали, а где не могли услышать — подслушивали. Да, мы чуть не забыли о неких важных свидетелях, присутствие которых на вечере — во фраке, цилиндре, а может, в ливрее — или же за стенами особняка, на улице, в промозглой январской стуже, мы лишь предполагаем, однако наше предположение вполне обоснованно; речь идет о единственно надежных, беспристрастных свидетелях, скупых на слова, зато точных в своих формулировках. Агенты венской тайной полиции, стараясь держаться на деликатном расстоянии и впредь до особых указаний не вмешиваться в ход событий, находились повсюду, где бы ни появлялся кронпринц Рудольф, или, как его называли венгры, "принц Режё", наследник австро-венгерского трона.

*

Итак, на суаре князя Ройса собрались все важнейшие участники и свидетели трагедии — за исключением графини Мари Лариш-Валлерзее. А между тем, как мы увидим, она играет ключевую роль во всей истории и даже в это последнее воскресенье держит в своих руках переплетенные нити судеб, хотя почти не выходит из "Гранд-отель Империал", где она остановилась, как и всякий раз, когда наезжала в Вену из чешского имения своего мужа в Пардубице.

Неизвестно, почему графиня Мари Лариш, любимая племянница королевы Елизаветы (дочь баварского князя Людвига от морганатического брака), не была приглашена в германское посольство; и все же именно из ее (к тому же написанных двадцатью четырьмя годами позже) мемуаров мы черпаем самые подробные сведения о событиях вечера. Ведь на приеме в германском посольстве все же (якобы) произошел некий инцидент, вроде бы связанный с последующей драмой и приобретший особое значение в свете позднейших событий и зарождения мифа.

Вот только неизвестно, в чем суть инцидента.

В свидетелях — имеется в виду не только графиня, но и подлинные очевидцы — недостатка нет; выяснилось, что многие из приглашенных дам втайне вели дневники, а послы в силу своих служебных обязанностей сохранили для нас всевозможные придворные сплетни. Но вот в чем загвоздка: все показания не сходятся даже в главном: что же все-таки произошло? Каждый из очевидцев видел и слышал совсем не то, что остальные. К сожалению, нам придется довольствоваться этими свидетельствами, поскольку даже прочие, более существенные документы, связанные с самоубийством (самоубийством ли?) Рудольфа, также далеко не однозначны.

Прием начался в половине десятого вечера; нам этот час может показаться довольно поздним, но, если мы желаем в какой-то мере постичь эту невероятную историю, придется свыкнуться с мыслью, что изображенные на старинных фотографиях люди, вроде бы ничем не отличающиеся от нас самих, не только жили в другом ритме, но чуть ли не дышали по-другому. У человека "служилого сословия" вроде Рудольфа, в то утро с девяти часов уже корпевшего в казарме Франца Иосифа над бумагами, а в девять утра на следующий день занимавшегося тем же самым, но только у себя в кабинете, не было возможности долго разгуливать по залам германского посольства.

Однако вернемся к теме об инциденте — или инцидентах, — происшедшем во время приема. Но спервоначалу — чтобы задать нужный эмоциональный тон, а заодно и воспользоваться случаем, который впоследствии может нам не представиться, — сделаем отступление, расскажем, каким видела в тот вечер Рудольфа леди Пэйджет, супруга британского посла: принц "…выглядел подавленным, печальным, и видно было, что он едва сдерживает слезы". Подумать только — слезы! Английская леди, вероятно, обладала на редкость острым зрением, коль скоро ей удалось подметить такую деталь, которая укрылась от взглядов всех остальных. А впрочем (в особенности если задним числом продумать случившееся), как же еще мог выглядеть утонченный принц благородных кровей за два дня до самоубийства? Да и вообще в те времена питали склонность к томной грусти.

Зато многие обратили внимание на баронессу Вечера и ее дочь Мери — уже хотя бы потому, что дамы эти перешли границы хорошего вкуса, навешав на себя неимоверное количество драгоценностей. Тут они "перещеголяли" особ императорской фамилии, а это считалось неприличным. Однако еще заметнее оказалось поведение Мери, о чем пишет генерал Бек, в котором трудно предположить натуру романтическую: "Мери ни на секунду не отрывала жгучего взгляда от наследника". Необходимо заметить, что беспристрастность генерала весьма сомнительна: Бек — как, впрочем, и весь генеральный штаб — продолжал ненавидеть Рудольфа даже после его смерти, поскольку наследник, будучи главным инспектором пехоты, требовал для себя полномочий вмешиваться в дела армии, то бишь в дела государственной важности. В противоположность генералу граф Йозеф Хойос был искренним другом Рудольфа, но и его заземленно-прозаические, изобилующие мелочными подробностями мемуары набирают пафос, когда граф пишет о девушке: "Вспоминая о том вечере, я нахожу примечательным, что ко мне дважды обращалась баронесса Мери Вечера, с которой мы были едва знакомы. Юная, еще не достигшая двадцатилетия дама на сей раз привлекала всеобщее внимание своей блистательной красотой. Глаза, казавшиеся еще больше обычного, мрачно пылали, она была словно раскалена каждой клеточкой своего существа". Давайте отметим для себя, что все мемуаристы обращают внимание на глаза Марии; неужто лишь потому, что роковым героиням дешевых "венских романов" предписывалось обладать "огненно-страстными черными глазами"? Во всяком случае, граф Нигра, охочий до сплетен итальянский посол, также пишет в своем донесении (донесении, а не в частном дневнике!), что "девушка не сводила с Рудольфа глаз". Или в тот вечер все присутствующие, словно сговорившись, следили за этой парой, или Марию никогда не видели столь оживленной, как за два дня до ее смерти. Она словно бы уже знает, что стала героиней романа.

А между тем, судя по всему, Мария провела насыщенный событиями день: побывала (если это правда) у графини Лариш и имела тайное свидание с Рудольфом, который, кстати сказать, также навестил в тот день графиню в ее гостиничных апартаментах, и, может, даже не однажды. Но уж один-то раз наверняка: "Января месяца, дня 27-го, в 10 часов утра К. Р. (кронпринц Рудольф) появился в гостинице и посетил графиню Лариш в ее апартаментах. Продолжительность визита неизвестна. Полицейский инспектор Юрка".

Упоминается об этом утре и в резюмирующем (составленном уже после трагического случая) донесении Фридриха Хайде, советника столичной полиции: "…в 11 часов утра ожидающий возле "Отель Империал" посыльный № 198 принял от графини Лариш небольшой сверток и записку с поручением доставить и то и другое в Хофбург и вручить самолично его императорскому высочеству кронпринцу Рудольфу. Наследник, который в это время был занят с господином подполковником Майером служебными делами, после того как лакей доложил ему о прибытии посыльного, удалился из кабинета и написал ответ, каковой и был вручен посыльному". Можно заключить, что к Рудольфу несложно было попасть, если знать его местопребывание. Не менее любопытен и другой напрашивающийся вывод: венские нарочные, выполнявшие множество поручений доверительного характера, выходит, знали не только путь, ведущий к апартаментам престолонаследника, но и круг интересов полиции. От кого другого мог получить советник полиции Хайде сведения о сверточке и приложенной к нему записке, если не от самого посыльного № 198? В полицейском околотке донесение это вложили в соответствующее досье, а может, и оформили соответствующим протоколом, с тем чтобы со временем, если возникнет необходимость, составить обобщающий доклад для барона Крауса, возглавлявшего столичную полицию, а тот в свою очередь переправил бы его премьер-министру и министру внутренних дел графу Тааффе, на столе которого этот документ лег бы рядом с копиями телеграмм, отправляемых и получаемых Габсбургами всех рангов, — до изобретения телефона телеграф был в большом ходу; телеграммы эти, по указанию Франца Иосифа, обязан был собирать воедино министр коммерции, к ведомству которого относилась и почта. Ну а если даже из этих источников император получал не исчерпывающую информацию, то необходимые дополнения вносили рассказы Катарины Шратт, преданной подруги императора, актрисы придворного театра; не в последнюю очередь она снискала расположение венценосца тем, что снабжала его всеми городскими сплетнями. Посудите сами: сколько забот-хлопот у добросовестного правителя державы и главы семьи! Возможно ли, чтобы за пределами его внимания остались любовные дела собственного сына и наследника?

Ведь благодаря информации от некоего доктора Майс-нера барон Краус — а значит, и граф Тааффе, а тем самым и император, если ему было интересно (а ему все было интересно), — узнал и о том, что "…в последние недели К. Р. и госпожа Куранда, супруга владельца гостиниц в Опатии, несколько раз наведывались к фрау Вольф (сводне, подвизавшейся в аристократических кругах), с тем чтобы та устроила им свидание; однако фрау Вольф их просьбу отклонила". Наверняка у фрау Вольф хватило ума сообразить (неспроста же к ее услугам прибегала такая клиентура), что она может себе позволить, а чего — нет.

Однако, возвращаясь к 27 января 1889 года, приведем еще одну цитату из донесения полицейского советника Хайде: "Того же дня, в половине второго пополудни, наследный принц в мундире кавалергарда вновь появился у "Гранд-отеля"… Ожидавшие перед гостиницей извозчики, признав его императорское высочество, наперебой бросились предлагать свои услуги…"

Следовательно, у Рудольфа тоже выдался хлопотный денек; в тот же день после обеда его видели в Пратере в обществе графини Лариш, и, на беду, свидетельницей этой оказалась его свояченица княгиня Луиза фон Кобург. Стоит ли после этого удивляться, что в десять вечера на посольском приеме Рудольф выглядел усталым и раздраженным?

Ну а теперь не станем более откладывать описание того рокового эпизода, который — хотя и сохранился лишь в мемуарах графини Лариш и не вызывает полного доверия — определенно может рассматриваться как обобщенное доказательство, несомненно, необычной (напряженной? мучительно неприятной?) атмосферы вечера, а с точки зрения литературной — безукоризненно убедительного кульминационного момента.

"Впоследствии я слышала, что Мери своим поведением вызвала возмущение всей Вены, — пишет в 1913 году графиня, изгнанная из Австрии в Лондон, живя в нищете и лелея планы отмщения. — Бальный зал был залит ослепительным светом, императорская семья уже находилась там, когда прибыла баронесса Вечера с дочерьми. Все взгляды обратились к Мери — отчасти из-за ее красоты, но главным образом из-за того, что в обществе уже связали ее имя с Рудольфом, а посему многие из знакомых дам неодобрительно косились на Мери.

Юная девушка, и без того возбужденная донельзя, еще более подстрекаемая недобрыми взглядами, решилась на безумный поступок. Члены императорской фамилии, расхаживая по бальному залу, выделяли из толпы знакомых, обращались к ним. Когда Рудольф удостоил Мери своим вниманием, она улыбнулась ему, однако подошедшей супруге наследника Мери не поклонилась, не воздала должных почестей, а дерзко уставилась принцессе в глаза. Взгляды обеих женщин встретились, и, по рассказам очевидцев, Мери и супруга наследника смотрели друг на друга, как готовые к схватке тигрицы.