Неожиданно он умолк, глядя через плечо Майсгрейва. Рыцарь оглянулся – в дверях стояла Анна Невиль. Как сквозь сон, он слышал шелест ее шелкового платья. Но Анна ли это? Этот холодный, небрежно скользящий взгляд, это спокойствие, эти изысканные манеры…

Она подошла, приветствуя отца, а затем и рыцаря. Повеяло ароматом розового масла.

– Рада видеть вас вновь, сэр спаситель.

Он попытался ответить, но из его горла вырвались лишь нечленораздельные звуки. На мгновение он забыл об учтивости. И тогда Анна улыбнулась.

– Что с вами, сэр? Вам трудно привыкнуть к тому, что я уже больше не мальчишка Алан?

– Я уже позабыл о его существовании, – хрипло ответил Филип.

Улыбка исчезла из ее глаз, лишь губы по-прежнему улыбались. Она казалась поразительно спокойной. Ни малейшего замешательства – знатная леди беседует с человеком, которому благоволит. Филип восхитился ее самообладанием. Не отрываясь, он глядел в это юное невинное лицо, скрывавшее так много.

– Я прибыла гораздо раньше вас, сэр. Что задержало вас в пути?

– Болезнь.

– Вот как? Никогда бы не подумала. Вы всегда казались неуязвимым словно скала. Я же столкнулась с королевским курьером на переправе через Шаранту и упросила его взять меня с собой. Правда, потом временами жалела об этом. Мы ехали несколько дней подряд, меняя лошадей на каждой почтовой станции. Остановки были коротки, и, хотя еще в Англии с вашей помощью, сэр, я приобрела кое-какие навыки, все же езда королевских курьеров во Франции не по мне. Пришлось двое суток отсыпаться после этой скачки. Нет, сэр Филип, ехать с тайным гонцом все же не так тяжело. К тому же, когда я сейчас начинаю вспоминать все те приключения!.. Видит Бог, я до конца своих дней не забуду нашу удивительную одиссею.

– Да. Уж приключений было достаточно.

Анна глядела на него незамутненными глазами.

– Сэр, я не забыла, чем обязана вам и вашим людям, сложившим головы в пути. Да будет вам ведомо, я уже заказала по три молебна за упокой души каждого из них. Да прибудет с ними милость Всевышнего и Девы Марии.

– Господь наградит вас за доброе сердце.

Все это становилось нестерпимым. Оба вели какую-то странную игру, в то время как граф Уорвик внимательно вслушивался в их разговор. Дочь обернулась к нему:

– Отец, я обещала моему спасителю и другу, что отблагодарю его за все, что он для меня сделал.

– Этот рыцарь всегда будет дорогим гостем в доме Невилей. И я рад бы осыпать его благодеяниями, но здесь, во Франции, я всего лишь гость, как и многие. Если же небо окажется благосклонным и я вновь окажусь в Англии… Как бы ни сложились наши судьбы, в моем лице вы, сэр, всегда найдете покровителя.

Филип перевел взгляд с Уорвика на его дочь.

– Я ни в чем не нуждаюсь. Все, о чем может мечтать смертный, я уже получил.

Глядя на девушку, он увидел, как бледность заливает ее щеки. Оказывается, броня Анны не столь уж несокрушима. Чтобы приободрить ее, Филип сдержанно улыбнулся.

– Еще в Англии я говорил, миледи, что величайшей наградой для меня будет снова увидеть вас во всем блеске величия и славы.

Ресницы Анны дрогнули.

– Вы бескорыстны, как всегда, сэр Майсгрейв, – сухо сказала она, отходя к окну.

Филип видел, как граф небрежно, почти не глядя, сломал печать на послании. Свиток зашуршал в его руках. Лицо Анны напряглось, резче обозначились скулы. Она видела, как на лбу отца взбухает, пульсируя, темная вена по мере того, как он пробегает глазами строки. Внезапно граф глухо зарычал и швырнул свиток на пол. Филип с недоумением глядел на него. Глаза Делателя Королей сверкали всесокрушающей яростью.

– Пес! – взревел, захлебываясь, Уорвик. – И ты смеешь с подобным письмом являться ко мне?!

Он бросился к стене, сорвал одно из висевших там копий и метнул его в Майсгрейва. Рыцарь лишь чудом успел уклониться, копье пробило сундук позади него и застыло, мелко дрожа. А граф уже тянулся за новым оружием.

Анна стремительно метнулась к отцу и повисла на нем.

– Нет, отец, нет! Вспомни – минуту назад ты благодарил этого человека. Он был мне защитой и опорой все это время!

Рука графа, уже занесенная, замерла.

– Оставь меня! Этот человек только что заявил, что он верный слуга Йорков, а отныне я стану предавать смерти любого, кто им служит. Они хотели уничтожить мою дочь, сделать из нее заложницу, чтобы сломить меня! Раны Господни, какое грязное коварство! Нет, клянусь святым именем Спасителя, всякий из них заслуживает немедленной смерти!

– Отец! Ради меня этот рыцарь пошел против воли Йорков. Я жива и свободна лишь потому, что именно он оберегал меня от злых умышлений.

Лицо Анны пылало, она вся дрожала, но голос ее звенел как сталь.

– Я заклинаю вас!..

Она рухнула перед ним на колени.

– Ради меня… Ради всего святого, отец!

Уорвик рывком поднял ее.

– Встань! Невили не ползают на коленях, – он бросил на Майсгрейва суровый взгляд. – У вас сильная заступница, сэр рыцарь. С вашей помощью Эдуард Йорк, которому вы служите, нанес мне тягчайшее оскорбление из тех, какое может нанести смертный…

Уорвик умолк и отвернулся. Филип стоял неподвижно, стараясь собраться с мыслями.

Граф внезапно наклонился и поднял письмо. Анна сжала руки, увидев, как отец вновь внимательно вчитывается в него… И вдруг он рассмеялся, а спустя минуту хохотал как безумный, вытирая выступившие от смеха слезы.

– Клянусь вечным спасением, ничего более забавного мне не доводилось читать! Мне отправляют письмо, в котором содержится едва ли не смертный приговор моей дочери, и вместе с ним доставляют ее саму. Какая ирония! Этот рыцарь готов до последнего удара сердца служить Эдуарду Йорку, но поворачивает дело так, чтобы имя его короля было втоптано в грязь всем христианским миром.

Он внезапно умолк, лицо его стало злым, глаза холодно сверкнули.

– С вашей помощью, сэр, обладая этим письмом, я погублю того, кого сам возвел на трон. Я предам дело огласке, и ни один из рыцарей, кои чтут кодекс чести, не пожелает служить мечом дому Белой Розы. Я отправлю это письмо в Рим и добьюсь отлучения этого грязного ублюдка от церкви. Имя Йорков будет проклято в веках!

Он перевел дыхание.

– Эдуард Йорк, мой ничтожный кузен, мальчишка, на которого я надел корону, вонючий пьяница и убогий развратник, дерьмо на троне…

Майсгрейв вскинул голову.

– Милорд, тот, кого вы так черните, все еще мой король, и ни один подданный не должен слушать этого, не имея возможности наказать обидчика!

Уорвик по-кошачьи прищурился.

– Что же, рыцарь Майсгрейв, мешает вам взяться за меч?

– Леди Анна.

Уорвик криво усмехнулся.

– О да! Быть отцом этой девочки для меня великое счастье. Итак, вы, сэр, чтите меня как ее родителя, но не можете мне позволить говорить то, что я думаю об Эдуарде Йоркском?

– Он мой король, сэр.

Лицо Уорвика разгладилось. Он опустился в кресло и устремил на Филипа Майсгрейва суровый взгляд.

– Счастлив монарх, имеющий столь верных слуг. Однако, сэр, разве слепая преданность не безумна? Ведь, отправляя вас с таким письмом, Эдуард заведомо знал, что в ярости я уничтожу вас.

Майсгрейв горестно кивнул.

– Увы, это так, милорд. Мой король не питает добрых чувств ко мне. Но я полагаю, что не имею права на личную обиду в том случае, когда речь идет о благе королевства. Для Англии же, несомненно, будет благом, если на престоле останется молодой и полный сил Эдуард Йорк, нежели слабоумный Ланкастер, его изнеженный сын, и алчная королева-француженка. К тому же, милорд, я, как и вы когда-то, с самого начала принял сторону Белой Розы. И не за Эдуарда Йорка я стою, а за партию, которая, как я считаю, имеет больше прав на престол. Великий и благородный Ричард Йоркский всегда был благосклонен ко мне, и его память я чту. Ежели с помощью этой бумаги вы запятнаете его имя, наследие Ричарда будет смешано с грязью. Видит небо, милорд, я понимаю причины той войны, которую вы объявили моему королю… Но действовать таким образом недостойно Делателя Королей, человека, которым так гордится Англия!

Филип говорил с необычайным пылом. Глаза его сверкали, он не сводил с Уорвика гневного взгляда. Анна невольно подалась вперед, опасаясь новой вспышки отца. Но, вопреки ее опасениям, граф постепенно успокоился. Какое-то время он сидел, глядя прямо перед собой невидящим взором, потом утомленно произнес:

– Вы, видимо, правы, сэр рыцарь, и я благодарен вам за то, что вы остановили меня. Мальчишка Нэд, разумеется, не стоит того, чтобы из-за его подлой выходки поколебалась честь дома его отца, человека, вместе с которым я познал столько побед и поражений. Моя тетка была его супругой, служению ему я посвятил свою жизнь, и, видит Бог, мне не доводилось встречать человека более достойного и благородного, чем Ричард Йорк-старший. Разве его вина, что в жилах его детей течет гнилая кровь? Нет, сэр, вы правы хотя бы в том, что, если я и должен наказать Эдуарда, это следует сделать лишь в открытом бою – так, как всегда поступал его отец и мой благородный друг… – Голос Уорвика на миг пресекся, но затем он упрямо вскинул голову и вполголоса добавил: – Ради тебя, старина Дик, я отказываюсь сегодня от самой заманчивой из интриг и щажу твоего беспутного сына.

Он повернулся к Майсгрейву:

– Я говорил, что спасение моей дочери делает меня вашим должником, сэр, а вместо этого едва не лишил вас жизни. Что ж, я заглажу свою вину. Вы вернетесь в Англию и получите прощение за похищение Анны Невиль. И порукой тому послужит вот это.

Он протянул Майсгрейву злополучное письмо короля Эдуарда.

– Да-да. Вы возвратите сопляку Нэду его послание. Бедняга наверняка ночей не спит от мыслей о последствиях. Славную же шутку вы с ним сыграли, сэр Майсгрейв. Полагаю, что того страха, которого он натерпелся за это время, вполне достаточно в качестве наказания, это остережет его впредь действовать подобным образом. Итак, сэр, вот ваше прощение, но при этом я по-прежнему остаюсь в долгу перед вами. Возможно, когда мы встретимся в Англии, мы окажемся противниками, но здесь, в Париже, я прошу вас быть моим гостем.

Филип взял письмо и поклонился.

– Благодарю, милорд, но, к сожалению, вынужден отказаться от вашего гостеприимства. Не сочтите это за выражение неучтивости, неприязни или, Боже упаси, за оскорбление с моей стороны, но дело в том, что я уже дал согласие быть гостем бургундского графа де Кревкера.

– Что ж… В таком случае не смею вас более задерживать.

Филип вложил в футляр письмо короля, размышляя о том, что его поездка оказалась в сущности бесплодной. Послание, на которое, судя по всему, полагался король, ничего не изменило. И слава Богу, если суть его такова, как говорит Уорвик.

Филип взглянул на графа. Лицо Делателя Королей было печальным. Внезапно Майсгрейву пришло в голову, что служить этому человеку было бы счастьем для настоящего воина. Но над ним тяготела присяга… Казалось, Уорвику передалась его мысль.

– Cuique suum,[89] сэр рыцарь. У каждого в этом мире свой путь. Если вас не прикончит этот головорез Делорен, я буду знать, что в Англии у меня есть враг, которого я искренне уважаю.

Казалось, он хочет загладить свою недавнюю резкость, но от этого Майсгрейву стало еще тяжелее на душе. Он медлил.

Анна стояла, отвернувшись к окну, словно ее не занимал его уход. Но именно нарочитое безразличие после столь бурного всплеска чувств, когда она в отчаянии молила отца пощадить его, подсказало Филипу, что это вовсе не так. Поколебавшись мгновение, рыцарь решился:

– Ваша светлость, милорд! Не сочтите мои слова за дерзость, но ваша дочь, моя отважная спутница…

Он сделал паузу и увидел, что Анна растерянно оглянулась. Тогда он разрешил себе улыбнуться.

– Простите меня, миледи! Наши дороги отныне расходятся, и в знак моего глубокого преклонения перед вами я прошу вас принять этот дар от простого рыцаря с северного Нортумберленда.

Он подошел к Анне и, опустившись на одно колено, почтительно протянул ей вышитую шелком и серебром ладанку.

– Вы знаете, что здесь частица Креста, на котором страдал Спаситель. Долгое время она была моей единственной святыней, моим талисманом. Отныне же пусть она хранит вас, ибо вы более меня достойны владеть ею.

Он внимательно вглядывался в ее лицо, пытаясь обнаружить в нем хотя бы слабую тень того чувства, которое еще недавно озаряло его. Но девушка оставалась бесстрастной, несмотря на бледность. Когда же она заговорила, голос ее звучал мирно и спокойно:

– Примите мою сердечную благодарность, сэр. Это дар, достойный королей. Однако, как вы сказали, эта реликвия хранила вас, а вам предстоит опасная схватка с шотландским телохранителем короля Людовика. Именно поэтому я не могу принять ваш неоценимый дар.

Лицо рыцаря затуманилось. Во взгляде его читался укор.

– Ради всего святого, миледи, не отказывайте мне. Ведь это все, что я в состоянии предложить вам.