– Он сам назначил себя главнокомандующим русской армией, результаты этого оказались совершенно катастрофическими. Из-за его некомпетентности армия понесла огромные потери. Уже погибли сотни тысяч солдат и офицеров. Трудности, которые сейчас переживает русская армия, невозможно представить. Конечно, далеко не во всем виноват Государь. Кого винить в отсутствии боеприпасов и обмундирования, недостатке провианта, в дырявых сапогах и том, что мы пытаемся сражаться с артиллерией при помощи одних штыков? А знаете ли вы, что в тылу царит страшный голод? От недостатка хлеба страдает не только армия.

– Какое ужасное и печальное положение!

– Будет еще хуже. Крестьяне не забыли старые обиды. В армии много бунтовщиков. Я знаю достаточно офицеров, чья верность Государю весьма сомнительна. И даже наши отдельные успехи в сражении с австро-германскими и турецкими войсками не способны ослабить растущее недовольство в армии и в тылу.

Синьора Оттони с молчаливым неодобрением выслушала все сказанное против Государя, сохранив слова офицера в тайне. Она лишь рассказала Жюльетт о тех трудностях, которые переживает русская армия, и заметила, как при этом помрачнело лицо молодой женщины.

Жюльетт продолжала регулярно писать Марко, зная, насколько приятно получать письма из дома. Он особенно радовался, когда жена вкладывала в конверт рисунки детей, сделанные специально для него, хотя творчество Сильваны пока больше напоминало каракули. Жюльетт не знала, когда теперь ожидать его домой.

Утром пришло два письма из-за границы и одно от Марко, его она прочла первым. В письме муж сообщал, что его, кажется, собираются перевести в другой полк, и надеялся вначале получить отпуск. На втором стоял французский штемпель. Дениза в полном отчаянии писала, что ее последняя манекенщица ушла несколько месяцев назад, так же поступили почти все швеи, они теперь работали на военные предприятия или в госпиталях. С Денизой оставались только полдюжины пожилых женщин. Немногие оставшиеся в Париже клиенты ателье теперь не меняли одежду каждый сезон, новые заказы почти не поступали. Она уже не могла выпускать бюстгальтеры по моделям Жюльетт, продававшиеся по довольно высоким ценам, ведь теперь никто не покупал дорогое белье, этот цех пришлось закрыть. Несколько ателье haute couture уже закрылись, и Дениза была не уверена, что продержится еще хотя бы месяц. Она заканчивала письмо яростной сентенцией, что немцы уничтожили дело всей ее жизни. Среди жалоб она, однако, не забыла упомянуть Жака Верне, который проводил большую часть времени на своих военных заводах, однако часто приезжал в Париж и всегда приглашал ее в рестораны, где можно было пообедать и немного потанцевать.

Третье письмо оказалось от Габриэлы и было написано более трех месяцев назад, в августе. В нем сообщалась печальная весть: Дерек погиб на Сомме и посмертно награжден военным крестом. Габриэла писала, что вся семья Дерека удивительным образом сплотилась в эти тяжелые дни, она и его мать поддерживали и как могли утешали друг друга. Маленькая дочь оставалась единственной радостью в жизни. В последних строках выражалась надежда, что война скоро закончится, и они снова увидят друг друга. Жюльетт сложила письмо и заплакала.

* * *

Страшной косой смерти продолжала выкашивать Европу война. Жюльетт и другим венецианским женщинам начинало казаться: карточки введены уже практически на все продукты, или их поставляют в таком количестве, что, если не пойти на рынок или в магазин рано утром, у тебя не будет ни рыбы, ни овощей, ни фруктов, не говоря уже о мясе. Они понимали, такая картина во всех воюющих странах, даже в Германии женщинам приходится считаться с дефицитом самого необходимого.

Многие иностранцы в Венеции сталкивались и с другими трудностями, помимо нехватки продуктов. К их числу относились Фортуни и его мать. Не в состоянии воспользоваться своими денежными вкладами за пределами Италии, они оказались в крайне тяжелом положении. Донье Сесилии пришлось расстаться с частью антиквариата, синьора Оттони была вынуждена перебраться в совсем маленькую квартирку, а самому Фортуни не оставалось ничего, как продать одно из своих главных сокровищ.

– Неужели рисунки Гойи? – в ужасе воскликнула Жюльетт, когда Генриетта заговорила об этом. Однажды он показал ей эти рисунки, каждый из которых был удивительным произведением искусства, на каждом лежала печать гения.

– Да, – Генриетта глубоко вдохнула, положив руки на инкрустированный столик. – У него не было выбора. Все мастерские закрыты, магазин пока работает, но почти нет покупателей, единственный продавец – это я, – она огляделась вокруг, окинув взглядом большую комнату, в которой они сидели. – Как здесь теперь тихо! Помнишь, как, бывало, сюда сходились целые толпы гостей в то прекрасное довоенное время?

– Да, в самом деле. Помню также, как американские друзья уговаривали дона Мариано поехать в США, когда война еще только начиналась, и продолжить работу там. Как он, не жалеет?

– Эти предложения поступали тогда в связи с необычайным успехом выставки его моделей в Нью-Йорке. Но он ни о чем не жалеет. Несмотря ни на что, принял решение остаться в Венеции.

– Дон Мариано – удивительный человек. Он все еще занимается разработкой новых моделей?

– О да! – Генриетта улыбнулась. – Не тратит время попусту. Война когда-нибудь кончится. Все войны обязательно заканчиваются. По-моему, его дельфийским платьем будут восторгаться и тогда, когда никто не вспомнит о кайзере.

– Уверена, что ты совершенно права. Жюльетт очень редко теперь заходила в свою мастерскую, у нее оставалось слишком мало времени. Она была занята с утра до вечера, если не в госпитале, то дома. При малейшей возможности старалась навестить донью Сесилию с дочерью, так как они, следуя примеру Фортуни, остались в Венеции. Но несмотря на все усилия приобщить Марию Луизу к какому-нибудь делу, молодая женщина все больше погружалась в мир болезненно-безумных грез.

По вечерам Жюльетт моментально засыпала из-за страшной физической усталости. Она проспала начало нового, 1917 года, и, проснувшись утром, с тоской подумала: неужели и этот год не принесет долгожданного мира. Спустившись на первый этаж, обнаружила письмо от Марко. В нем сообщалось о его скором приезде в отпуск.

Жюльетт встретила мужа на вокзале. Он выглядел усталым и мрачным, но проведя две недели дома, снова стал прежним Марко. На этот раз он всем своим поведением давал понять Жюльетт, насколько истомился по ней, ее телу. Все эти дни Марко был страстным любовником, и вскоре после его отъезда Жюльетт поняла, что вновь беременна.

Она уверилась в этом в первый апрельский день, вскоре после отречения Николая Второго, когда стремление большевиков достичь власти в России любыми средствами стало уже очевидным. Искра упала на сухое дерево, разгорелся пожар.

Глава 24

Из-за беременности Жюльетт больше не могла работать в госпитале. С явным нежеланием она сдала форму и забрала домой личные вещи. Среди них была почтовая открытка, которую подарил один из пациентов. На ней была изображена хорошенькая рыженькая сестра, собирающаяся дать пациенту лекарство, но вместо этого получающая от него поцелуй. На открытке стояла подпись: «Не по рецепту». Жюльетт улыбнулась, взглянув на картинку еще раз, и положила ее вместе с другими вещами. Юноше, подарившему открытку, было всего двадцать лет, когда он погиб во время наступления итальянской армии под Триестом.

Реакция Марко на то, что у нее должен родиться ребенок, была именно такой, как она и ожидала. Он писал, насколько богаче станет их жизнь после появления третьего ребенка. Кроме того, что Марко несомненно гордился отцовством, появление новой жизни среди бескрайнего царства смерти вокруг возрождало в нем надежды на будущее. Что касается Жюльетт, то рождение ребенка до окончания войны казалось весьма неудобным, но раз уж так получилось, она постаралась принять это как неизбежное и была уверена, что полюбит ребенка той же самозабвенной любовью, как любила двух других.

Ей сразу же не понравилось предложение мужа вместе с детьми немедленно выехать на виллу в Тоскану, где она будет окружена таким же вниманием, как и при рождении Мишеля. Марко беспокоило, что они слишком долго живут в городе, который подвергается бомбардировкам. Городские власти тоже выступили с официальной рекомендацией всем жителям города выехать в более безопасное место, так как Венеция с ее крупным Арсеналом и удобным портом представлялась противнику весьма притягательной добычей. Конечно, Жюльетт подчинилась бы желанию мужа и рекомендации властей, но пока не могла покинуть город. Незадолго до этого ее здоровье резко ухудшилось, даже возникла опасность выкидыша.

– Вам нужно оставаться в постели до тех пор, пока я не приду снова, – ответил врач на вопрос, можно ли ей вставать. – И тогда, если все будет хорошо, позволю вам встать, но только при условии, что вы будете несколько раз в день подолгу отдыхать, лежа с поднятыми ногами. Так должно продолжаться до тех пор, пока я не буду абсолютно уверен: вы сможете выносить ребенка. По-моему, вам следовало оставить работу в госпитале раньше, но теперь ничего не поделаешь. Тем не менее, необходимо сделать все, что в наших силах, чтобы роды прошли благополучно.

В письме к Марко Жюльетт постаралась успокоить мужа по поводу бомбардировок, сообщив, что те бывают весьма редко. Итальянские военно-воздушные силы действуют успешно и в своей эффективности не уступают противовоздушной артиллерии. Кроме того, в Венеции был авиатор-ас, которым гордился весь город. В конце письма Жюльетт все-таки пообещала уехать из Венеции сразу же после рождения ребенка. В ответном письме Марко не оспаривал ни ее решения, ни рекомендаций врача, но во всем тоне чувствовалось страстное желание, чтобы на этот раз родился мальчик – его родной сын.

Приятной стороной беременности была возможность проводить больше времени с Мишелем и Сильваной, другие дела теперь значительно меньше отвлекали от семьи. Они с Марко всегда пытались привить детям любовь и интерес к книгам. Теперь Жюльетт получила возможность обучать Мишеля чтению и счету. До этого подобные уроки были крайне редки. Сильвана научилась узнавать все буквы алфавита и составлять свое имя, имена других членов семьи и слово «папа».

С каждым месяцем обстановка накалялась, в войну вступили Соединенные Штаты. С августа по сентябрь в Венеции царило страшное напряжение: шли ожесточенные бои на линии обороны у Сан Габриэля. Когда в конце концов австрийцам все-таки пришлось отступить, в городе началось всеобщее ликование – в очередной раз он был спасен от вторжения неприятеля.

Иногда Жюльетт казалось: даже без непосредственного упоминания о Николае, все газеты были полны ассоциаций с ним и судьбой России. Она с сочувствием прочла сообщение, что императорская семья из соображений личной безопасности отправлена в Сибирь. Среди союзников возникло опасение по поводу того, что Россия может выйти из войны для решения внутренних проблем. В особенности, после сокрушительного поражения, которое русские войска потерпели при Риве. Его причину европейская пресса усматривала в общем недовольстве, царившем в армии, и дезертирстве, достигшем невероятных масштабов.

Был конец октября. Утром Жюльетт неуклюже поднялась с кровати, умылась и оделась. Затем остановилась на мгновение и прислушалась. Откуда-то издалека доносился зловещий звук. Подойдя к окну, она распахнула ставни. Это была артиллерийская канонада.

И раньше, когда ветер дул с севера, доносился едва различимый грохот орудий, подобный ударам далекого грома, но сегодня звук канонады был значительно громче. Война приближалась к Венеции. Жюльетт вошла к детям. Те спокойно спали. Катарина еще не пришла, чтобы разбудить их. Закончив одеваться, Жюльетт спустилась вниз и обнаружила, что Лена и Катарина только что вошли в дом. Катарина поспешно поздоровалась с хозяйкой и бросилась вверх по лестнице в детскую, стыдясь за опоздание.

Жюльетт остановилась у подножия лестницы, испуганная встревоженным выражением лица Лены.

– Что происходит?

– Никто ничего толком не знает, но ходят слухи, что под Капоретто развернулось грандиозное сражение.

– Там Марко! – лицо Жюльетт стало пепельного цвета. – Его перевели туда совсем недавно.

Подойдя к хозяйке, Лена сочувственно запричитала.

– Синьора, присядьте. Я сейчас сделаю кофе. Все будет хорошо, я уверена. Попробуйте немного поесть. Вам не следует забывать о благополучии и здоровье ребенка.

Позже Лена сходила на площадь Святого Марка узнать, не было ли каких-нибудь сообщений. Разговоры о большой битве у Капоретто подтвердились. Все жители города понимали: от исхода битвы зависит многое, если победу одержат австрийцы, им будет открыт прямой путь в Венецию.

– Нужно упаковать самое необходимое и быть готовыми к срочной эвакуации, – сразу же сказала Жюльетт, решив во что бы то ни стало выполнить обещание Марко: уехать с детьми в Тоскану, как только в Венеции станет очень опасно. Конечно, она не испытывала никакого желания отправляться в путь на последних днях беременности, хотя состояние, по заключению доктора, сейчас было вполне удовлетворительным. Однако Жюльетт все просчитала еще раз – у нее был достаточный запас времени, чтобы добраться до виллы до наступления родов.