— Настенька, звонила твоя мама, — не отрываясь от лепки пирожков, вспомнила Антонина Терентьевна. — Просила напомнить, что пора переходить на зимнюю обувь.

Настя наморщила носик.

— Я прослежу, Антонина Терентьевна, — пообещал Миша и включил колонку. Газовое пламя весело замерцало и загудело.

— Что бы мы без вас делали, Мишенька! — всплеснула руками старушка. Ее возглас относился то ли к колонке, то ли к Настиной обуви.

— Круто! — подпрыгнула Настя. — Убирай скорее свои железки. А то запах пирожков меня просто нервирует.

Стол накрыли в комнате Антонины Терентьевны. Из горки был извлечен немецкий сервиз с пастушками и овечками. За столом лилась оживленная беседа, когда в прихожей раздался звонок.

Все трое вопросительно уставились друг на друга.

Настя резво вскочила:

— Я открою.

Раскрасневшаяся от пирожков и горячего чая, она распахнула дверь и остолбенела. На площадке стоял Вадим. Несколько секунд они разглядывали друг друга. Вадим выглядел невыспавшимся.

— Настя… — Налицо вылезла виноватая улыбка. Взгляд был таким, словно он не ожидал ее здесь увидеть. — А Миша у тебя?

Настя с удивлением отметила, что ей совсем нетрудно совладать с эмоциями. Да в принципе из эмоций самой сильной оказалось удивление. Вот кого она не ожидала здесь увидеть!

— Ты один сегодня? — уточнила она. — Без Гули? Или, может, ты оставил ее у подъезда?

— Настя, не надо… — Брови Вадима умоляюще полезли вверх.

Настя усмехнулась. Она сделала жест, означающий, что Вадим может пройти в прихожую. И позвала Мишу. Миша повел Вадима на кухню.

— Что это за мальчик? — поинтересовалась Антонина Терентьевна.

— Мишин друг. Мой бывший.

— Он за тобой ухаживал? — перевела старушка.

— Еще как. А потом бросил меня.

— Ты страдала? — догадалась Антонина Терентьевна.

— Жить не хотелось.

— Тебе неприятно, что Миша продолжает общаться с ним?

Настя задумалась.

— Дружба — это святое, — наконец заключила она. — Уверена, что сейчас Вадим жалуется Мише на судьбу. Его наверняка в очередной раз бросила Гуля.

Антонина Терентьевна перегнулась к Насте через стол и сделала заговорщическое лицо.

— А хочешь услышать, о чем они говорят?

— А как?

— Иди в ванную. Там через вентиляцию все слышно. Настя погрозила пальцем своей хозяйке. Та сделала самое невинное лицо. Настя скользнула в прихожую, оттуда — в ванную.

— Нет. На этот раз — окончательно. И вещи из квартиры вывезли. Я — свои, она — свои.

— Этого следовало ожидать.

Настя хорошо слышала Мишин голос, вероятно, он сидел ближе к стене. А Вадим — у окна. И его голос доносился как бы издалека.

— Ничего, что я сюда пришел? Мне так хреново… Настя не расслышала Мишин ответ.

— Как Настя? — спросил Вадим. — Не разочаровалась в актерстве?

— Нет, Настя не разочаровалась. У нее все хорошо.

— Я смотрю — у ВАС все хорошо…

Настя приподнялась на цыпочки.

— Да, у нас все хорошо. Ты правильно понял.

— Может, я зря сюда пришел? Мое появление ей неприятно?

Миша помолчал. Что-то передвинул на столе.

— Ты знаешь, мы с ней так договорились: тебя не было. Тебя просто не было в ее жизни. Я — ее первый парень.

— А-а…

Настя мысленно зааплодировала Мише. Молодец! Он все сказал как надо. Он — ее первый парень. Он — мужчина. Он любит ее по-настоящему и остается лучшим другом. Разве Вадим может с ним сравниться?

Настя выскользнула из ванной и вернулась в комнату.

— Антонина Терентьевна.., я влюбилась!

— Сейчас?

— Именно сейчас!

— Позволь полюбопытствовать — в кого же?

— В Мишу! В своего Мишу!

— Я одобряю твой выбор. Только я думаю — невежливо будет не пригласить вашего друга к чаю.

Остаться на чай Вадима уговорить не удалось. Он сослался на дела и стал прощаться. Миша тоже вскоре засобирался, и Настя вместе с хозяйкой вышли в прихожую его проводить. Антонина Терентьевна все пыталась вручить ему пакет с пирожками на дорожку. Когда раздался звонок, все решили, что это Вадим вернулся, что-то забыл.

Открыли дверь. На площадке стояла незнакомая дама в песочного цвета драповом пальто и бежевой беретке.

Седые волосы со случайно оставшейся темной прядью над лбом аккуратно уложены. Из-под темных крашеных бровей на собравшихся смотрели строгие внимательные глаза. В руках дама держала ридикюль.

— Вы — Настя? — спросила дама, окинув взглядом всех троих и остановив его на девушке.

— Да… А вы кто?

— Я ищу Сашу Смирнову. Я ее бабушка.

* * *

"Я точно знаю, что это был он! Я узнала бы его из сотни, из тысячи! Когда он уехал и я осталась одна, я думала, что ненавижу его. Нет! Я люблю его. И его руки с длинными бледными пальцами. И его быстрый взгляд во время работы — от мольберта к постановке… И его длинные волосы — то собранные в хвостик, то свободно сбегающие по плечам. И то, как он смотрит. И то, как он говорит — тихо, торопливо, помогая себе глазами и руками. И это ерунда, что говорила Элла! Все эти выпады психологии, будто я отомстила матери, сделав его своим. Я полюбила его! Я теперь это понимаю. Он был прав! Он своим тонким чутьем художника уловил фальшь, эту ненормальность в семье Каштановых. А я была полной дурой. Полной идиоткой я была, Настя! Я поверила кукле!

Пустой кукле! Как недолго она сумела сохранять свою маску! Теперь она уже меня не стесняется — договор подписан. Что мне делать, Аська?! Я попала в капкан. Мне больно, одиноко, страшно. Я — пленница. Илья ничего не знает! Он даже не знает, захочу ли я его видеть. И если они сказали ему, что меня здесь нет, он поверит. Я понимаю, Настя, что эта писанина никогда не попадет к тебе. И все же пишу. Мне так легче. Видишь, я такая в жизни неразговорчивая, а на бумаге вдруг разговорилась. Я стала много думать. Это иногда полезно. Знаешь, что я поняла? Роскошь, красивые вещи, изысканная еда никогда не заменят любовь и свободу. Я не хочу отдавать им своего ребенка. Пусть он растет в нищете, но — со мной! Он — мой единственный слушатель сейчас. Нас двое. И я его уже успела полюбить…" Игорь Львович захлопнул тетрадь и бросил ее на прикроватный столик. Элла стояла у окна и выжидательно стучала пальцами по подоконнику.

— Ну? Что ты теперь скажешь? Каково?

Игорь Львович устало вздохнул.

— Ты ожидала чего-то другого?

Элла оторвалась от подоконника и нервно пересекла спальню. Она теребила пояс шелкового кимоно.

— Она полюбила ребенка! Как тебе это нравится? Еще недавно она жаждала от него избавиться, умоляла устроить ей аборт! А теперь? И все почему? Ей создали условия! А роскошь развращает таких особ! Посмотрела бы я на нее, если бы она продолжала жить в облезлой хрущобе ее мамочки! На пособие по безработице! Вот тогда бы ей было не до любви!

Игорь Львович с нарастающим беспокойством следил за женой. Когда она нервничала, то начинала вот так безостановочно говорить, забывая, с чего начала, теряя нить разговора. Он давно уже устал от постоянного напряжения, от ее нервных срывов и возбужденной эйфории новых бредовых идей. Но у Игоря Каштанова не возникало даже мысли осадить жену, поставить все на место одним жестким словом, как обычно он и делал у себя в банке. Когда-то он обожал Эллу и в буквальном смысле слова носил на руках. И то, что Элла не может иметь детей, его тоже не смущало. Она была его ребенком! Да. И женщиной, и ребенком. Он был готов в лепешку разбиться ради нее. И свою карьеру он сделал только благодаря ей. Или скажем так: ради нее. Чтобы у нее все было. Все, чего она хочет. А Элла хотела ребенка.

— Элла, у тебя нет повода для такого беспокойства, — мягко возразил он. — Все пока под контролем.

— Пока! Вот именно — пока! Где гарантии, что художник не наделает глупостей?

— У него сломано ребро. Он еще не скоро будет способен делать глупости. И вообще, думаю, он перепуган до смерти и только и мечтает слинять на какой-нибудь новый симпозиум. Подлечится, организуем ему что-нибудь подходящее.

— Прошлый раз ты тоже уверял меня, что он ни о чем другом и не помышляет! Он чуть ворота нам не разнес! Хорошо хоть Лариса догадалась вызвать охрану!

— Не думаю, что он жаждет стать отцом. Ты пойми, он ведь ничего не знает! Ему просто взгрустнулось, и он решил навестить подружку. А как бы он повел себя, зная, что она беременна? Ты плохо знаешь мужчин, дорогая. Теперь он понял свою ошибку и будет сидеть тихо.

— Ну, допустим. А с этим что делать?

Элла взяла в руки Сашин дневник и шлепнула его перед мужем.

Дневник с громким звуком упал на полированную поверхность.

— Она называет твою жену куклой. Как тебе это нравится?

— Пусть себе пишет. — Игорь Львович взял руку Эллы в свою. — Ты же психолог, Эллочка. Ты прекрасно знаешь, как важна психологическая разгрузка.

Элла выдернула руку. Она все еще была раздражена и взвинчена. Ее злила кажущаяся мягкотелость мужа. Он не хотел стать стеной ей, опорой в том сложном проекте, который она так тщательно разрабатывала. И все же выбора нет. Он единственный человек, с кем она может это обсуждать.

— Разве ты не замечаешь, что она стала в последнее время.., как бы спокойнее, что ли? — мягко продолжал Каштанов, нарочно не поддаваясь на резкие провокации жены. — Выльет свое раздражение в дневник — и все! Снова покладистая, терпимая.

— И что же? — Элла недоверчиво уставилась на мужа. — Ты предлагаешь это так оставить? Сделать вид, что мы ничего не знаем о дневнике?!

— Именно! — улыбнулся Каштанов. — Умница ты у меня. Подумай только: все подростки пишут дневники. Иногда сливают в них всякую муть. Я однажды был ужасно зол на отца и написал в своем дневнике, что ненавижу его. Ну и что? Этот дневник помог мне вырасти, да и только. Так и она. Как только перед ней замаячит Москва или Санкт-Петербург, университет, мальчики, театры, ночные клубы, она быстро все забудет. И о нас, и о нашем ребенке…

— Ты правда так думаешь? — Каштанова мягко скользнула к мужу на колени, прижалась щекой к его шее.

Он знал, что правильно построил последнюю фразу. Теперь ее мысли польются в заданном направлении. Он хорошо знал свою жену. Слишком хорошо.

— Он будет похож на тебя. — Элла Юрьевна прикрыла глаза.

Игорь Львович погладил жену по волосам. Иногда он терял нить логики своей Эллы.

— Ты прекрасно знаешь, дорогая, что этот ребенок не может быть похож на меня. Ты хотела сказать — он может быть похож на Артема? Но и этот шанс невелик. Один процент из ста. Но разве для тебя это так важно?

Игорь Львович прикусил язык. Артем — запретная тема. По негласному соглашению они почти не говорят о нем. И врач, который вел Эллу со времени ее последней депрессии, настоятельно рекомендовал не затрагивать тему сына в беседах с женой.

Элла молчала. Игорь Львович знал, что сейчас начнет ступать в разговоре как по тонкому льду. Рискуя провалиться.

— Ты знаешь, я могу полюбить любого ребенка, даже если он не будет иметь отношения… Но если ты так хочешь… Я на все готов ради тебя. И беспокоиться не о чем. Мать здорова, молода, умна. Отец… Ну, он талантлив, совершенно непьющий. У него масса достоинств. Ты просто гений, Эллочка…

Игорь Львович с тревогой всматривался в лицо супруги. Но Элла, похоже, пребывала в меланхолии. Она не отреагировала на оплошность мужа. И он продолжал:

— Но даже если он будет ни на кого не похож или похож сам на себя… Мы ведь все равно будем любить его, дорогая?

— Да! Да! — с жаром подхватила Элла Юрьевна. — Мы будем его обожать!

Она вскочила и запрыгала по комнате — с горящими глазами, как одержимая. Игорь Львович наблюдал за ней с застывшей улыбкой. Он изо всех сил старался, чтобы его улыбка не переросла в гримасу. Больше всего он тревожился за Эллу во время таких вот прыжков и ужимок. Чрезмерная возбужденность нередко перерастала в истерику. Нужно как-то незаметно, по-деловому свернуть это безудержное веселье.

— Я думаю, нужно поручить Ларисе положить дневник в Сашину комнату, пока та не обнаружила пропажу, — как бы между прочим предложил он.

Но Элла, похоже, не слышала его.

— Я уже заказала дизайнеру несколько эскизов новой детской. Ты знаешь, я задумала ее в оранжево-желтых тонах.

Каштанов натянуто улыбался. «Еще мы спилим в округе все деревья. И заодно спрячем от ребенка все краски и карандаши. Зачем нам гены художника?» Игорь Львович усмехнулся собственным мыслям. Кажется, он становится слишком циничным. Хотя, надо признаться, он устал. Он даже не может позволить себе уехать на месяц-другой отдохнуть. Эллу нельзя оставить без присмотра. Рецидив возможен в любой момент. Игорь Львович ослабил галстук. Он почувствовал, что должен уйти отсюда сию же минуту. Комната, наполненная колебаниями неустойчивых настроений жены, душит его. Он встал. — Пойду переоденусь.