Эдвард Сеймур все точно рассчитал, пришел в нужное время и с нужными предложениями.

— Мэри, вы должны показать всем, что не поддерживали брата никогда. Вы разумная женщина, будет просто невыносимо видеть, если граф Суррей потащит за собой пусть не на эшафот, то в нищету, и вас.

— Что мне делать?

— Выступите на суде против брата. Его уже не спасти, так спасете хоть свою жизнь.

— Жизнь? На что она мне? Где я буду жить?

Сеймур понял, что пора переходить ко второй части уговоров.

— Мэри, я не знаю, почему вы отказались выходить замуж за Томаса, но может, передумаете? У Томаса достаточно средств. Чтобы содержать жену и без приданого.

Несчастная женщина вскинула заплаканные глаза на Сеймура:

— Томас женится на мне?

— Почему нет?

Возвращаясь домой, он думал о том, как легко давать обещания от имени Томаса. Конечно, Эдвард не собирался советовать брату жениться на Мэри Говард сейчас, это был бы прямой путь вниз. Нет уж, если тогда не захотела, пусть пожинает плоды своего заносчивого упрямства.

Мэри Говард дала показания против своего брата. Генри хохотал во все горло:

— Браво, сестричка! Ты настоящая дочь своего отца! Тот ради собственной шкуры отправил на эшафот двух племянниц, а ты брата не пожалела.

Генри Говарда графа Суррея судили быстро и казнили так же. На эшафоте он вел себя почти весело, шутил и попросил только минутку подождать, пока солнце не скроется за тучами:

— Будет жаль упускать последние солнечные минуты в жизни. К тому же солнцу явно стыдно смотреть на это безобразие.

А палача тихонько обнадежил:

— Не бойтесь, недолго осталось, король вскоре последует за мной. До весны не доживет, я точно знаю.

Нашлось немало обиженных графом Сурреем придворных, которые пришли полюбоваться, как голова задиристого красавца, так гордившегося своей знатностью, покатится в корзину.


Генри Говарда казнили, а вот с герцогом Норфолком оказалось сложнее, выбравшись дважды из, казалось бы, совершенно безнадежных ситуаций, он не собирался сдаваться и дальше. Пока искали свидетелей, Томас Говард герцог Норфолк сидел в Тауэре…


А королю становилось день ото дня все хуже. Его била лихорадка. Не помогали уже ни снадобья врачей, ни мази Катарины. Ноги гнили и страшно болели, а сил не оставалось даже на то, чтобы потискать столь приятную на ощупь Кэтрин Уиллоуби.

Кэтрин хохотала:

— Кейт, я просчиталась, нужно было начинать соблазнять короля раньше. А то только испачкалась и у тебя вызвала неудовольствие…

И все же она смогла спасти подругу именно благодаря своим посещениям королевской спальни.

В один из редких периодов затишья болезни Генрих становился активным, словно пытаясь наверстать все, что не успел в жизни. Но теперь ему была доступна только еда и общение с женщинами, вернее, с женой Катариной и с Кэтрин Уиллоуби. И все же он еще был королем, а потому его боялись, и королева со своей подругой тоже.

Катарина сменила повязки на ногах Его Величества, ужасаясь скорости, с которой распространяется гниение. Скоро вместо отдельных ран будет одна большая на всю ногу. Генрих сильно страдал, ноги горели огнем, облегчение после перевязок наступало ненадолго, свое черное дело делала и лихорадка. Ослабленный организм, к тому же неимоверно раздавшийся из-за полноты, отравленный постоянными сильнейшими запорами, плохим воздухом и тяжелой пищей, не способен был больше сопротивляться.

То, что королю осталось недолго, понимали все, кроме самого короля. Вернее, Генрих делал вид, что не понимает, гнал от себя эту мысль, потому что она тащила две следующие, для него страшные.

Первой была мысль, что Эдуард еще совсем ребенок, ему десятый год, слаб здоровьем, с мальчиком могут сделать все что угодно, как угодно заставить подписать любые бумаги, отречься от престола. Кому он будет нужен сам по себе? Никому. Сеймуры — дяди, Томас даже любимый у Эдуарда, но Генрих не питал иллюзий по поводу верности придворных, эта верность определяется выгодой. Бедный мальчик… Вырос без матери, а теперь будет и без отца…

Вторая мысль была более страшной — о том, что ему на том свете предстоит встретиться с теми, кого казнили по его приказу. Таких много, они постараются отомстить, если там возможна месть. Пред Господом Генрих считал себя правым, ведь поступал согласно внушенным мыслям и чувствам, если сомневался, то сначала все обдумывал, и только когда приходил в согласие со своей совестью (вернее, находил основание, чтобы совесть пришла в согласие с желаниями), тогда действовал.

Кого он встретит? Нет, об этом лучше не думать!

Последний казненный — Генри Говард. Заносчивый, надменный человек, никогда не считавший Тюдоров вправе занимать престол и этого почти не скрывавший. И все же он в чем-то был прав. Генрих пытался вспомнить, в чем именно. Это показалось очень важным, но воспоминание ускользало… Стихи лучше? Нет, не то…

И вдруг вспомнились насмешливые слова Генри Говарда, произнесенные, когда его двоюродная сестра Катарина Говард попала на плаху из-за измены мужу-королю, а придворные совершенно открыто сторонились семьи Говардов:

— Крысы бегут с тонущего корабля? Ваше Величество, смотрите, лучший способ избавиться от крыс — поселиться на тонущем корабле!

А ведь верно подмечено!

Генри сидел в Тауэре, но это его ничему не научило, он и на эшафот шел, словно насмехался над всеми.

Тауэр заставляет людей показать свою сущность, слабые ломаются, сильные становятся еще сильней.

Королева закончила перевязку и выпрямилась. Генрих вдруг вспомнил, что только сегодня подписал приказ о ее заключении в Тауэр! Зачем? Пусть посидит, чтоб не умничала, а то взялась вчера взывать к справедливости, втолковывая ему, королю, право каждого думать по-своему! Да если каждый будет думать, что хочет, то никаких Тауэров не хватит.

Конечно, этот приказ — уступка Гардинеру, уж больно надоел со своим нытьем по поводу чтения разных запрещенных книг. У короля болело все нутро, а епископ про запрещенные книги. Хотелось наорать на Гардинера. А получилось, что разрешил Райотсли арестовать королеву и подержать в Тауэре. И расследование провести, что это за книги, если впрямь запрещенные, то никакого спуска не будет даже королеве, нечего бабам читать Библию и разъяснять, не говоря уж о ереси!

Зло толкнул Катарину:

— Иди, позови Кэтрин.

Королева молча вышла. Нет, это никуда не годится — своими руками приводить к мужу любовницу, это даже грешно, она помогает супругу грешить, значит, грешна сама. Но представлять себя на месте Кэтрин вовсе не хотелось. Та сначала думала, что все получится легко и просто, но когда поняла, что король просто не способен не только зачать ребенка, но и вообще справиться с женщиной, что дальше тисканья ничего не пойдет, стала жалеть о задуманном, однако было поздно. Оставалось терпеть грудь в синяках и бедра в кровоподтеках.


Но подать вида, что ей противно общество короля, Кэтрин не могла, только надела три юбки вместо двух. И рубашку потолще. И шнуровку затянула покрепче, чтоб он не смог справиться.

Не помогло, за дни болезни король истосковался по красивому телу и теперь жаждал не просто потискать под юбкой, но и увидеть Кэтрин всю.

— Разденься.

— Ваше Величество…

— Не бойся, сюда не войдут, если я не позову.

Обычно она ныряла в его постель в полутьме, потому что он сам не слишком желал показывать свое огромное тело. Но теперь король сидел одетым, а ей предлагал оголиться.

Кэтрин порадовалась, что надела рубашку потолще.

— Нет, все сними.

— Ваше Величество, я…

— Передо мной можно, я ваш король. Снимай, я хочу посмотреть на тебя при свете, а не в полумраке.

Пришлось подчиниться. Дрожа от унижения, Кэтрин мечтала только об одном — чтобы король наконец устал и уснул… лучше навсегда.

— Ты красивая, ладная… не то что моя жена… Иди сюда, сядь ко мне на колени.

Толстые, как колбаски, пальцы зашарили по телу, каждое прикосновение вгоняло в дрожь омерзения, и стоило больших усилий либо сдерживать себя, чтобы не сбросить его руки, либо делать вид, что это дрожь возбуждения. Ненавидя сама себя, Кэтрин едва не пропустила очень важную фразу в бормотании сластолюбца.

— Моя жена… разумная слишком… вот посидит в Тауэре…

— Кто посидит?!

— Королева. Не отвлекайся.

— Как это «королева посидит в Тауэре»?!

— Ничего, ей полезно, пусть подумает. А окажется виноватой — казню.

— В чем виноватой, Ваше Величество?

— В ереси. В чтении запрещенных книг, в спорах со мной. У вас, баб, языки длинные, а ум короткий.

Спорить и расспрашивать дальше было опасно, но Кэтрин не могла оставить все без последствий. Королеву собираются посадить в Тауэр?! Да он что, с ума сошел, что ли?

— Ваше Величество, королева давно не читает то, что вы запретили, и давно не спорит, поняв, насколько вы правы. Она во всем послушна и покорна вам. Где Вы еще найдете такую жену?

Генрих смутился. И правда, где он найдет жену, которая приводила бы любовницу прямо в спальню, минуя даже слуг? Может, оставить все так, как есть? Днем его перевязывает, поит из ложечки и вытирает пот со лба Катарина, а по ночам вот эта — Кэтрин Уиллоуби.

— Но я уже подписал приказ…

— Его можно отменить!

— Чего ты так печешься о королеве?

— Она привела меня к вам, я не могу быть неблагодарной…

— Тьфу ты! Отменю, если не забуду…

— Когда?

— Завтра.

— А арестуют сегодня?

— Нет, тоже завтра после перевязки. Надоело болтать. Иди ко мне.

Кэтрин еле дождалась, когда громадная туша, устав от собственной тяжести, угомонится и захрапит на весь дворец.

Кое-как натянув платье безо всяких рубашек и нижних юбок, с трудом справившись со шнуровкой, которая никак не желала затягиваться, она выскочила из спальни короля и бросилась к королеве.


Катарина давно спала, а потому не сразу поняла, в чем дело.

— Кейт, завтра с утра, как только перевяжешь королю его раны, никуда не уходи, слышишь. Ни есть, ни пить, ни даже в туалет, весь день будь возле короля и не вздумай ни о чем спорить.

— Что случилось?!

— Он подписал указ о твоем аресте и препровождении в Тауэр!

— Почему?!

— Гардинер, чтоб ему! Внушил, что ты читаешь запрещенные книги и споришь с королем. Обвинение в ереси.

Неужели все же случилось самое страшное и никакие усилия не помогли?! Катарина упала в обморок.

Приведя королеву в себя при помощи нюхательных солей, Кэтрин еще и еще раз внушала королеве, как себя вести, и умоляла не отходить от короля ни на шаг.


Утром она сама внимательно оглядела наряд королевы, поправила какие-то мелочи, довольно кивнула:

— Я пойду с тобой.

— Зачем?! Король не любит, когда кто-то присутствует при перевязке.

— Сделаю вид, что мне нужно забрать оставленные вещи. Я действительно кучу всего забыла.

Генрих с удивлением смотрел на двух женщин, вошедших в спальню едва ли не под ручку. Кэтрин и правда приходилось поддерживать готовую еще раз рухнуть в обморок королеву.

— Ваше Величество простит мне вторжение в свои покои? Я забыла браслет…

Кэтрин ловко подхватила валявшийся на ковре браслет и нагнулась к Генриху, нависая над ним полным, красивым бюстом:

— Ваше Величество, вы обещали спасти королеву…

Она тихонько куснула короля за ухо, приведя его в экстаз.

Пока Генрих смотрел вслед выпорхнувшей из спальни Кэтрин, Катарина разбинтовывала его повязку.

— Сегодня гораздо лучше, Ваше Величество. Леди Уиллоуби определенно хорошо влияет на ваши раны. Я перевязываю, а она заживляет.

Катарине стоило огромных усилий не выдать затаившийся внутри ужас. Ловко действуя бинтами, она продолжала щебетать:

— Леди Уиллоуби посоветовали взять мне вы, я вам благодарна за советы. Она не то что мои прежние приятельницы, которые могли довести до костра. Верно ведь? Леди Уиллоуби не позволит совершить глупость и вам умеет поднять настроение.

Генрих, глядя на склонившуюся над его ногой жену, обругал ее: «Что за дура! Но, надо признать, руки у нее золотые и сама терпеливая. И нетребовательная».


Немного позже они отправились гулять в парк. Генрих ехал с довольным видом, ему явно понравилась забота сразу двух женщин. Этот Гардинер идиот, подозревать такую глупышку, как Катарина. Да она после сожжения Анны Эскью до смерти перепугана и без Тауэра.

Постепенно злость на жену заменялась злостью на Гардинера и Райотсли. Мерзавцы! Посмели диктовать ему свою волю, словно он сам не знает, кого сажать в Тауэр, а кого нет! Виданное ли это дело — королеву в Тауэр?!