Генрих, кажется, забыл, что две королевы по его указу не только побывали в Тауэре, но и оставили там свои головы. Он сидел, привычно положив ногу на колени супруге, и мечтательно глядя на бегущие по небу облака. Ему полегчало, возможно, это надолго, а может, просто проснулись мужские силы, которые давно дремали?

И тут на аллее показался Райотсли с гвардейцами. Катарина замерла, значит, Кэтрин сказала верно: ее решили арестовать! Генрих скосил глаза на супругу, та явно побледнела. Ну, ясно, подруга сказала о предполагаемом аресте. Мелькнула мысль ничего не отменять, посмотреть, как поведет себя Катарина, а потом вытащить из Тауэра, чтобы была послушней. Или вообще не вытаскивать.

Но он тут же подумал, что жена — послушней некуда, другую такую и впрямь не найти. К тому же вышагивающий Райотсли выглядел так, словно одержал победу. Над кем, над ним? Перехитрили, заставили поступить по-своему? Они посмели советовать королю, кого считать виноватым, а кого нет? Посмели советовать отправить королеву, его супругу, в тюрьму?!

Гнев короля рос с каждым шагом, приближавшим Томаса Райотсли к королеве. Генрих снял ногу с колен королевы и сделал знак, чтобы кресло покатили навстречу отряду. Катарина попыталась сама взяться за ручки кресла, но супруг остановил ее:

— Подожди здесь.

Завидев едущего навстречу короля, Райотсли несколько замедлил шаг и наконец совсем остановился.

— Что это значит?!

— Ваше Величество, во исполнение вашего приказа арестовать королеву, где бы она ни находилась, и препроводить в Тауэр, я привел гвардейцев и приготовил лодку! — бодро отрапортовал Райотсли.

— Что?! Дурак! Идиот! Кто тебе позволил?!

— Ваше Величество, ваш приказ… ордер на арест… — пытался защититься Райотсли.

Король продолжал бушевать:

— Пошел вон! Чтоб я тебя больше не видел! Прочь с глаз моих! Мошенник! Во-о-он!

Крик короля был слышен на весь парк.

Райотсли, с трудом придя в себя, скомандовал гвардейцам, и те почти бегом бросились обратно. Сам же бедолага все пытался объяснить королю, что не нарушил его приказ… Получив королевской тростью по спине, он поспешил ретироваться.

Вернувшись к супруге, король сделал знак слугам, чтобы те удалились, и, хитро сощурив глаза, поинтересовался:

— Ты знала об аресте от Кейт?

Отрицать было глупо, она только кивнула.

— Боялась?

— Конечно, Ваше Величество, хотя вины за собой не чувствую.

— А запрещенные книги?

— Кто вам нашептал эти наветы?

— В твоих тайниках ничего нет?

— Есть. Но только не книги, а переписанные тексты.

Король замер, она и впрямь дура?

— Что за тексты, Кейт?

На его лице явно читалось сомнение, не зря ли прогнал Райотсли.

Но Катарина лукаво улыбнулась:

— Ваши стихи, Ваше Величество.

— Что?

— Мы переписали ваши стихи и держим их у себя, чтобы читать, когда захочется. Конечно, мы не можем произносить все так же красиво и душевно, как вы, но стараемся.

Это была ее хитрость после первой угрозы ареста. Прочитав тогда донос, она приказала девушкам не только убрать из дворца все запрещенные книги, но и заменить их списками королевских стихов и нотами. На это потратили немало денег и времени, но теперь королева не боялась визитов ищеек Гардинера. Однако в Тауэр могли отправить и без обыска, как оказалось.

Благодаря помощи подруги и своей хитрости Катарина избежала Тауэра. Надолго ли?


Эдвард Сеймур нашел того, кто согласился свидетельствовать против герцога Норфолка. Подсказала его собственная жена Энн Стенхоуп, дама жесткая, надменная, давно мучимая несоответствием собственного положения фрейлины королевы своим амбициям, которые перехлестывали даже амбиции Генри Говарда. Женщина быстро сообразила, что если дочь и не станет свидетельствовать против отца, то жена, униженная его страстью к прачке, не упустит возможности расквитаться.

Так и случилось, леди Норфолк, которая немало натерпелась из-за мужа и его родственниц, согласилась с предложением свидетельствовать против него. К тому же это гарантировало, что ее собственные имения не тронут.

Король больше не желал видеть подле себя Норфолка, слишком часто Его Величество бывал оскорблен до глубины души его родственниками, а потом — никто заступаться за опального герцога не стал. Томаса Говарда герцога Норфолка тоже приговорили к смерти, как и его сына. Оставалось только королю подписать этот указ о смертной казни.

Но Его Величеству было не до Норфолка или казней. Он слег окончательно. После нескольких дней облегчения наступило обострение. Король горел огнем, бредил, был в полузабытьи. Потому никто не стал подносить ему указ о казни герцога Норфолка, хотя сама казнь была назначена уже на следующий день.

Королева, стоя на коленях в своей часовне, молилась. Никто не сомневался, что Генрих доживает если не последние часы, то последние дни. Его тело раздулось как бочка, король уже почти не открывал глаз, хрипел и мало кого узнавал. После того как он, не узнав Катарину, обозвал ее шлюхой и потребовал выйти вон, королева предпочла удалиться. Даже умирающий король был опасен. Мало ли что придет ему в голову на смертном одре?

Катарина просила у Господа простить королю все его прегрешения. В отличие от мужа она не считала каждый его поступок точным следованием Божьему промыслу, не оправдывала его жестокость и самодурство мыслями, подсказанными Господом. Катарина понимала, что так успокаивать мог только Генрих сам себя, в действительности же ему придется держать ответ пред Господом, потому и уговаривала не добавлять грехов хотя бы на смертном одре.

К середине ночи 28 января 1547 года стало ясно, что король не только не доживет до весны, но и до утра тоже. Врачи развели руками:

— Мы бессильны. Болезнь совсем подточила силы Его Величества.

Спешно послали за Кранмером, королю нужно исповедаться, как доброму христианину.

Эдвард Сеймур подошел к королевскому ложу:

— Ваше Величество, врачи бессильны более вам помочь. Вам предстоит встреча с Господом…

— Я выживу… я еще жив, я выживу…

Епископ Кранмер бежал бегом, потому что сказали, что король может не дожить до утра. Нужно срочно исповедовать, какие бы грехи ни совершил человек, он должен успеть перед смертью сказать, что вверяет себя Господу.

Епископ вошел в королевские покои, с трудом перевел дух и направился в спальню. Чтобы королю не мешал свет, окна несколько дней не открывали, в непроветренной спальне невыносимо воняло, но все неприятные запахи гниения, пота, мочи перебивал один, самый страшный — запах смерти.

Кранмер встал подле кровати на колени, взял руку короля в свою, невольно отметив, что она совсем распухла от водянки, быстро заговорил:

— Ваше Величество, я пришел исповедать вас перед…

Король с трудом перевел глаза на епископа, и… они остановились.

— Ваше Величество, дайте мне знак, что вы надеетесь получить спасение из рук Христа…

Стеклянные неподвижные глаза короля не изменили выражения, его уже не было на этом свете.

Кранмер перекрестился:

— Прими, Господи, душу его…

Следом перекрестились остальные, тоже шепча молитву. Кранмер пришел слишком поздно, вернее, за ним поздно послали. Сознавать, что человек, стольких отправивший на плаху или костер, умер без покаяния, было жутковато.

Когда об этом сказали Катарине, она упала на пол часовни ничком и долго лежала, беззвучно шепча молитву. Королева корила себя за то, что не находилась в последние часы подле мужа, может, она догадалась бы послать за Кранмером раньше?


Король умер… да здравствует король!

Новым королем стал Эдуард, мальчик, которому не исполнилось и десяти.

Последние годы все столько натерпелись от самодурства и непредсказуемости Генриха, что никто не пожалел о смерти Его Величества. И никто не стал выяснять причину ухода из жизни Генриха, к чему, если король гнил столько времени — случилось то, что должно было случиться.

БЕЗ КОРОЛЯ

Страна оплакивала Генриха, потому что для англичан он был любимым королем, вернувшим стране праздники и веселье. Пусть это веселье частенько бывало с душком, но раньше не видели и такого. Столетняя война, война Алой и Белой Розы, потом аскетичное правление Генриха VII, отца умершего короля, а потом этот Генрих — молодой, веселый, удачливый… Лучший стрелок, неутомимый охотник, постоянный, притом честный победитель на рыцарских турнирах, любимец и любитель женщин…

Англия помнила своего короля таким — молодым и сильным. Для большинства он не стал ни больным, ни старым.

Казнил жен или разводился с ними? Так и надо, бабы, даже если они королевы, должны знать свое место!

Сжигал еретиков? Так на то они и еретики. Зато сам переводил Библию, заботясь о народе.

Разогнал монастыри? Мало нашлось тех, кто пожалел монахов.

А уж о наказании богатеев и говорить не стоило, любая казнь придворного воспринималась как проявление высочайшей справедливости со стороны короля. И все-таки появилась одна черная легенда. Когда гроб с огромной тушей, совсем недавно бывшей королем Генрихом VIII, стоял в часовне в ожидании похорон, из него якобы натекла большая лужа крови. Прибежавшая невесть откуда собака принялась эту кровь лизать и не убегала, как бы ее ни гнали и ни били. Сбылось пророчество про то, что собаки будут кровь лизать…


При дворе плакали скорее из приличия, слишком многие испытали облегчение после этой смерти.

Радовался, сидя в Тауэре, герцог Норфолк — король так и не успел подписать указ о его казни. Правда, вышел герцог оттуда только через шесть лет, но с головой же. Лучше сидеть с головой, чем лежать без головы.

Радовалась, вопреки обязанности рыдать, Катарина Парр. Закончились годы хождения по лезвию бритвы. Закончились кошмары с перевязками, когда средства уже не помогали, а за неосторожное движение, причинившее боль, можно было поплатиться головой.

Радовалась ее подруга Кэтрин Уиллоуби. Она так и не стала седьмой королевой, но была этим очень довольна. Потому что поняла, какая эта страшная доля — быть королевой у короля Генриха.

Радовались Сеймуры, старший, потому что наследник до совершеннолетия жил у него, а сам Эдвард стал главой опекунского Совета, фактически королем до того времени, когда Эдуард сможет править сам. Но это еще нескоро, юному королю только девять лет, за предстоящие годы может много воды утечь и многое измениться.

Младший Сеймур — Томас — радовался, потому что был свободен в выборе будущей жены. Но это ему только так казалось, хотя жениться на Мэри Говард, как за него обещал брат, Томас не собирался, оставались еще в третий раз ставшая вдовой Катарина и юная принцесса Елизавета. Заглянув в свое сердце, Сеймур понял, что… любит обеих! Катарину он продолжал любить все эти годы, хотя та и была королевой. А вот выкинуть из головы Елизавету не получалось никак, несмотря на ее юный возраст и весьма сложное положение. В то же время Томас Сеймур прекрасно понимал, что Совет ни за что не даст согласие на их с Елизаветой женитьбу.

Сложно чувствовала себя Мария. Старшая дочь Генриха давно жила тихо и скромно, но благодаря заботам мачехи хотя бы не нуждалась. Она любила отца, но часто не понимала его, к тому же Мария была истовой католичкой, почти фанатичкой, большую часть суток проводившей на коленях в молитвах. Она осуждала отца, порвавшего с папой римским, к тому же доставившего столько горя матери и сменившего столько жен, но не могла не понимать, что теперь от трона ее отделял всего один человек — слабый здоровьем, способный умереть от легкого ветерка Эдуард. Мария сильная натура, она знала, что Эдуард не будет править, что за него все сделают другие, но она умела ждать и надеялась дождаться.

Грустили только дети Генриха — Эдуард и Елизавета, да и те не слишком долго. Эдуард, вынужденный вечно соответствовать родительским требованиям, а потому задерганный, замученный с пеленок, одними няньками оберегаемый, а другими воспитателями муштруемый, невольно вздохнул с облегчением, потому что теперь мог быть сам себе хозяин. Но и ему только казалось, потому что давление лишь усилилось, теперь никто не требовал чему-то соответствовать (кроме самого положения короля Англии), зато все без конца наставляли и давали советы с поклоном:

— Ваше Величество…

Несчастный мальчик часто вспоминал детские годы, когда благодаря мачехе все дети короля и их кузина Джейн жили вместе, было дружно и весело. Потом их разлучили с Джейн, которую определили в свиту к королеве, а потом и с Елизаветой.

Плакала Елизавета, но ее отчаянье вовсе не было столь уж искренним. Эта рыжая бестия давно научилась не только скрывать свои чувства, но и выражать те, что подходят в данную минуту. Лицедейство Бэсс, будущей королевы Англии Елизаветы I, со временем стало притчей во языцех.