– Нет. Люди всегда будут покупать билеты. Но не в погоне за деньгами, а чтобы узнать свое будущее.

– Ты давно исследуешь эту тему?

– Почти всю жизнь. Это уже десятая тетрадь, а сколько черновиков я выбросил!.. Мне долго не давалась заключительная формула, но сейчас я нашел недостающее звено.

– Вот как?

Я уже забыла, что минуту назад собиралась спасать Матвея. Сама заразилась магией его слов и жаждала узнать смысл игры.

– Призы и проигрыши в лотереях, игровых автоматах – это тайные подсказки грядущих событий. Только их пророчества следует понимать с поправкой. Я еще не вычислил коэффициент, но любовь и призы точно как-то связаны. Впрочем, не буду тебе морочить голову! – Матвей резко встал и со своей обычной простецкой интонацией предложил: – А пошли-ка, Ленок, на кухню, чайковского погоняем.

За чаем разговор принял обыденный характер. Мы обсудили срывы Лизы в школьных делах, затем стали решать, как быть с нормалистами: не поторопить ли их с выселением. До сих пор они хранили в моем особняке все офисное оборудование: компьютеры, факсы, принтеры. Все пожертвования фанатично преданных им сограждан послужили процветанию шайке Коровца, но не самим гражданам. Беспокойные соседи медлили с окончательным уходом, говорили, что подыскивают новое помещение. Я разрешила им остаться еще на месяц, выделив маленькую клетушку под лестницей, куда они грудой сложили свое оборудование. Там теперь и обитал Анатолий Коровец с незнакомым мне помощником, пришедшим к нормалистам взамен Алексея. Чем они занимались, мне было неведомо. Сам Коровец часто без дела бродил по нашей галерее, глазея, как идет монтаж выставки. Однажды он даже предложил оказать помощь: его работник неплохо разбирался в электронике и сейчас находился не у дел. Нам предложение оказалось весьма кстати – лишних рабочих рук у нас не было.

Глава 28

Прошел с год с тех пор, как я основала галерею. Второй раз я встречала в этом чудном уголке города осень и уже сроднилась с окружающей меня красотой. И беззвучное рукопожатие извилистой Мойки с прямолинейным каналом, и торжественная арка «Новой Голландии», утопающая в буйной зелени, и позвякивающие на Поцелуевом мосту трамваи – все это стало частью моей жизни. Только участок территории, непосредственно прилегающий к галерее, был бельмом на глазу, разрытым и заброшенным безобразием. И тут я ничего не могла поделать – стихийно возникшее строительство, вырытый котлован появились вопреки моей воле. К счастью, сейчас, когда разговоры о строительстве затихли, я смогу заняться благоустройством садика вокруг галереи. Оставалось завершить кое-какие формальные процедуры с оформлением собственности на земельный участок. Мне следовало торопиться: в связи с предстоящим строительством нового Мариинского театра район Крюкова канала становился все привлекательнее в глазах инвесторов.

Сентябрь в этом году выдался дождливый, но было тепло. Едва очередной дождик взял тайм-аут, мы с Ренатой вышли из галереи на свежий воздух. Она – чтобы покурить, я – просто расслабиться, отдохнуть от суетной подготовки к открытию новой выставки. Стараясь не сломать ноги, мы пробрались через разрытую землю на детскую площадку, о которой напоминали только столбики для качелей да потрескавшаяся деревянная скамья, лежащая на двух каменных тумбах. Прежде на них сиживали воспитательницы, теперь присели мы с Ренатой. Она достала сигарету, закурила. Сизый, душистый дымок потянулся в мою сторону. Я не тронулась с места, как поступила бы прежде. Прожив полгода с таким заядлым курильщиком, как Матвей, я привыкла к запаху табака и даже получала известное удовольствие, постепенно превращаясь, как принято говорить, в пассивного курильщика.

Я выразила беспокойство, что мы не укладываемся в сроки. Постоянно происходят какие-то накладки. А до открытия выставки оставалось всего ничего. Перед мысленным взором уже плыла златокудрая змееголовая Геката – истинный шедевр видеоарта. Через три дня она станет достоянием зрителей, и не я одна буду восхищаться ею. Рената же оставалась равнодушной к предстоящему празднику. Она полностью была поглощена взаимоотношениями с Игорем (они совсем разладились в последнее время). Кроме того, Рената видеоарт не жаловала, храня верность скульптуре. Но конечно же разбиралась во всех направлениях изобразительного искусства лучше меня. Сейчас, обсуждая предстоящую выставку, она со скепсисом в голосе заявила:

– Видишь ли, Елена, я ценю поиски мастеров. Однако видео не сохраняет тепло человеческих рук. Есть кино, телевидение – вот поле для таких экспериментов. Но зачем выставлять эти работы в галереях? Не лучше ли пригласить людей в кинозал?

– Бог ты мой, Рената! Тебе ли не знать, что из кинозала зритель убежит через пять минут после начала сеанса? Ведь что такое видеоарт? Это фотография, которая едва колышется на экране, динамика едва заметна. Не у многих хватит терпения наблюдать, как Геката в течение получаса вздымает руки к небесам.

– Ты права, Елена. Надеюсь, продвинутая публика примет этот шедевр Дитера. Главное – наладить компьютерную программу, которая поддерживает показ видеокартинок. Кстати, Матвей твой молодец, всю электрическую часть на себя взял. Кстати, где он? Я его что-то не видела.

– Сегодня я ему выходной дала. Компьютерщик справится сам. Осталось лишь программу на диск записать. – Я взглянула на часы. – Сейчас, должно быть, уже в школу за Лизонькой отправился. Что-то они задерживаются. Обещали за мной зайти на обратном пути, чтобы дома вместе пообедать.

– Да, в свое время мы с малолетства сами в школу бегали, а теперь такая обстановка, что лучше перестраховаться…

***

В эту минуту со стороны Мойки, всегда тихой, сонной реки, раздались будоражащие душу крики. Что-то заставило меня вскочить с места и ринуться в сторону набережной. Едва я обежала свой особняк кругом и выскочила к Мойке, как заметила у спуска к воде изрядную толпу. Взгляды всех были прикованы к середине реки, где незадачливый пловец отчаянно пытался вынырнуть из воды. Вот на миг над поверхностью воды показалась его голова, и я узнала Матвея. И снова лишь расходящиеся круги на водной глади. Кто-то пытался со ступеней спуска толкнуть в сторону Матвея дрейфующую у отвесного гранитного берега деревянную дверь, но едва заметное течение отталкивало ее в сторону. Наконец сквозь шумные возгласы людей прорвался звук сирены пожарной машины – приехали спасатели. Вначале они закинули на середину реки спасательный круг, затем два человека бросились вплавь на помощь Матвею. Однако он больше не появлялся над водой.

Передо мною оказалась Рената, которая держала на руках дрожащую от холода, подмокшую Лизоньку. Девочка была укутана в чью-то куртку. Волосы облепили лоб, как приставшие невзначай водоросли. Обе эти картинки: и тонущий Матвей, и Рената с вымокшим ребенком на руках – в какие-то секунды соединились в моем мозгу воедино, но тотчас распались на две. Девочка была целехонька, и слава богу! Мой взгляд вновь приковала вода. По-прежнему у реки суетились спасатели.

Я, сжав кулаки, наблюдала за их работой. Один уже прощупывал дно длинным шестом, другой быстро облачался в водолазное снаряжение. Но где, где же Матвей? Как в воду канул, пришло на ум кощунственное сравнение.

Его тело спасатели обнаружили чуть в стороне от причального спуска. Возможно, теряя силы, он пытался под водой доплыть до спуска, но промахнулся и ударился головой о подводную часть гранитного берега. Ударился и потерял сознание. И все же я не теряла надежды. Когда спасатели вытащили Матвея на набережную, я еще надеялась на чудо. Но искусственное дыхание не помогало, Матвей не приходил в себя.

Санитары понесли безжизненное тело к карете «Скорой помощи», врач на ходу делал какой-то укол. На миг я тоже лишилась чувств и медленно осела на гранитную набережную, у тумбы ограждения.

Я пришла в себя, когда носилки уже затолкали в машину. Санитары закрывали дверцы. Я вскочила и бросилась к Матвею. Но толпа стояла слишком плотно, и я потеряла драгоценные секунды, расчищая себе путь. Меня окутало синеватое облако выхлопного газа отъезжающей машины. Я замахала руками, но машина быстро набирала ход и скоро исчезла из вида. Рядом вновь оказались Рената с девочкой. Волосы у Лизоньки подсохли и завивались легкомысленными колечками над ушами. Пока пытались помочь Матвею, до меня доносились слова о том, как он спасал девочку, но сознание не удержало подробностей. Мы с Ренатой взяли Лизу за руки и поплелись домой. Рената снова пересказывала ужасную историю. Я машинально переставляла ноги. Надо позаботиться о девочке – Матвеем займутся в больнице. Разум подсказывал, что Матвея больше нет, но сердце не желало смириться с потерей и питало надежды.

Лиза, виновато потупившись, чинно следовала между нами. Да, именно Лиза оказалась виновницей трагедии. После уроков она не стала, как ей было наказано, дожидаться Матвея в школьном скверике (он, как нарочно, опоздал к звонку), а убежала с ребятами к реке. У спуска дети увидели покачивающуюся на воде дверь, и двое мальчишек тотчас прыгнули на нее, как на плот. Лиза прыгнула следом. Едва ли не сразу после ее прыжка дверь накренилась, и дети плюхнулись в воду. Мальчишки вскоре самостоятельно выкарабкались на берег, благо их плавсредство не успело отплыть далеко. Лишь Лиза, испуганно вцепившись слабыми ручонками в край двери, беспомощно бултыхала ногами в воде. Дверь медленно удалялась от края причала, а Лиза из последних сил держала над водой свою головку и орала что есть мочи. В этот момент на набережной и появился Матвей, узнавший от ребят, где играет Лиза. Оценив обстановку, он тремя прыжками оказался у края воды, ловко зацепил дверь палкой за железную ручку-скобу и притянул ее к берегу. Но Лиза уже скрылась под водой. Матвей, скинув ботинки, нырнул в воду и, к счастью, мгновенно поймал маленькое тельце девочки. Он сумел подпихнуть девочку на дверь, но сам выбраться не смог. Лизу благополучно доставили на берег подоспевшие на помощь взрослые, а Матвея течение уносило в сторону от спасительного причала и даже от двери.

Я переодела Лизу во все сухое, напоила чаем. Я должна была тотчас позвонить в больницу – Рената узнала у шофера, куда повезут Матвея, – но я оттягивала этот момент. Наконец набрала по справочнику номер и услышала то, чего боялась услышать: «Сомов-Извольский умер, не приходя в сознание».

Для спасенной Матвеем Лизы следующий день стал обычным школьным днем – мы побоялись сообщить ей о смерти папы. Для меня он превратился в хождения по лабиринту похоронных инстанций.

Похороны выпадали на дату открытия выставки. Конечно, все дела в галерее для меня потеряли смысл. Потому я решила не переносить похороны: в тот или иной день я все равно была бы не в состоянии присутствовать на вернисаже и строить счастливое лицо. И открытие выставки переносить не представлялось возможным: реклама, развешанная по всему городу, уже сообщала о дне премьеры. Пришлось все хлопоты, связанные с открытием вернисажа, переложить на плечи старенького скульптора Шиманского. Рената, как и Татьяна, эти дни была безотлучно со мной, взяв на себя попутно и заботы о девочке. В день похорон мы сообщили ей правду.

***

Около свежевырытой могилы священник отпевал Матвея. Соответствующее случаю облачение, икона, большой крест придавали его осанистой фигуре дополнительную торжественность. У могилы нас было немного: трое женщин и двое мужчин: мой брат Шурик и брат Матвея по вере, недавний свидетель нашего венчания. Распорядись Матвей сам своими похоронами, он бы тоже отказался от пышной церемонии. Однажды мы с ним оказались в церкви в момент отпевания неизвестного: дубовый гроб, белые орхидеи, толпа провожающих. Помнится, Матвей, покачав головой, произнес:

– Грехи орхидеями не прикроешь. По мне, так лучше в плащанице быть похороненным.

– Не слишком ли скромен? – не удержалась я от иронии от его явственного намека на Иисуса.

– Не смейся. Уход из жизни так же важен, как и наше появление в этом мире.

Теперь, вспомнив тот разговор, я почти выполнила волю Матвея. Он был облачен в светлый полотняный костюм, а к ногам его мы положили скромные лиловые астры – вестники российской осени. Мы хоронили Матвея на старинном питерском кладбище, рядом с его бабушкой, почившей в советской России старой аристократкой. Матвей нес в себе крупицы дворянского света, но был отодвинут на обочину шеренгами нового поколения. Воспитанный на идеалах ушедшего времени, мальчик не смог соответствовать жестким требованиям жизни. Он стал маргиналом – человеком без положения, без званий.

Шелестящая на ветру листва вторила речитативу священнослужителя. По моим щекам катились слезы, но мне было неловко вытирать их – в левой руке я держала свечу, правой прикрывала ее от ветра. Вслед за священником я осеняла себя крестом, шепча слова прощания. Наконец, мне позволили подойти к гробу, прикоснуться к телу Матвея. Я припала губами к холодному лбу, чувствуя внутри себя давящую пустоту. Следом подошли остальные. И вот – последний взгляд на лицо Матвея. Оно было сейчас абсолютно незнакомым. Возможно, таким был Матвей в молодости – просветленным, спокойным, с налетом аристократизма и благородства. Затем на гроб поставили крышку и медленно опустили его в могилу. Градом посыпались первые комья земли, стукнулись о сухое дерево. Вскоре над могилой вырос небольшой холмик. И только тогда я разрыдалась в полную силу. Шурик и Татьяна, поддерживая меня под руки, повели к машине. Второй раз в своей жизни я овдовела, прожив в новом браке, как и в предыдущем, всего несколько месяцев. Будто злой рок лишал меня покойной, безмятежной жизни, подталкивая к чему-то невозможному.