— Ты помнишь, что в самом конце случилось с Гермионой?

— Послушай, Саския, — вне себя от раздражения набросилась на нее Фоби. — У меня сейчас не то настроение, чтобы обсуждать английскую литературу, ясно? А теперь ты не могла бы отдать мою собаку и вернуться на выставку, куда тебе так не терпится пойти?

— В конце, — горячо настаивала Саския, — Гермиона притворилась статуей, чтобы…

— Я знаю, что случилось в конце проклятой истории! — взвыла Фоби. — Она притворилась статуей, а ее раскаявшийся муж — которого я всегда считала ничего не стоящим болваном — по-настоящему поверил в это, что только доказывает, как он на самом деле туп.

Саския рассмеялась сквозь слезы.

— А потом она ожила у него перед глазами и…

— И вообще, — продолжала бушевать Фоби, войдя во вкус, — я всегда считала такой конец нелепым, если хочешь знать мое мнение.

— Мне кажется, это очень добрая история. — В глазах Саскии стояли слезы. — Статуя любимого человека, который считался навсегда потерянным, оживает.

— Боже, ты серьезно предлагаешь мне сделать что-то подобное, да? — Заплаканные глаза Фоби расширились. — Что ты от меня хочешь? Чтобы я пошла туда и встала среди толстых старух и кормящих голубей стариков в плоских кепках, вылепленных Флисс, а потом замерла в красивой позе, надеясь, что войдет Феликс, заметит меня и скажет: «А эта похожа на Фоби. Думаю, мне стоит отбить ее лживую глиняную голову».

— Нечто похожее. — Саския откашлялась. — Только никаких отбитых голов.

— Саския, я не собираюсь явиться на первую выставку Флисс, которой она так ждала и ради которой она не спала столько ночей, и унизить ее, разыгрывая сумасшедшую, чтобы выполнить твой нелепый романтический каприз. — Фоби заикалась от ярости. — Я уже устроила одно зрелище на прошлой неделе, и это разбило мне сердце. У меня нет ни малейшего желания снова выставлять себя на всеобщее обозрение и потерять почти всех своих друзей.

— Если ты этого не сделаешь, то я убью…

— Даже не смей говорить мне, что ты собираешься убить себя, черт возьми! — завопила Фоби. — Я не верю тебе, Саския Ситон.

— Я собиралась сказать, что я убью твою собаку, — холодно пробормотала Саския, чуть крепче прижимая к себе Яппи.

Фоби застыла.

— Ладно, отдай мне собаку, а потом можешь покончить с собой, — неуклюже пошутила она.

— Послушай, Фредди, — нетерпеливо начала Саския и заговорила так быстро, что ее с трудом можно было понять. — Предполагалось, что это будет сюрпризом, который подготовил Манго. Но мне придется все рассказать тебе, потому что у нас больше нет времени. Где-то через пять минут в галерею войдет Феликс, и…

— Феликс! — Фоби вцепилась в мраморного ангела. — Он недалеко отсюда?

— Очень близко, и он сходит с ума, потому что хочет помчаться в Айлингтон и постучаться в твою дверь.

Она закрыла глаза и застонала.

— Боже, должно быть, он ненавидит меня больше всего на свете. Нет, он ненавидит меня еще сильнее.

— Он очень сильно любит тебя! — с раздражением воскликнула Саския. — У нас нет времени, чтобы все обсуждать подробно, но он знает, что ты никогда в жизни не сделала бы это, если бы я не угрожала покончить с собой. В ту ночь на лестнице чердака был Манго, и он слышал каждое слово, — Саския теряла терпение, глядя на часы. — Он целую неделю пытался найти Феликса. Теперь это уже не имеет значения. Через одну минуту Феликс войдет в галерею, Флисс знает об этом. Все знают.

— Флисс все знает?

— Да! Ты не должна была ничего знать, но теперь тебе все известно, так что, ради бога, помолчи, пригладь волосы, вытри нос, соберись с духом и иди туда!

— Но я унизила его. Он доверял мне, а я…

— Я все рассказала ему, Фредди. — Саския схватила ее за плечо. — Я рассказала ему, как я издевалась над тобой в детстве, как дразнила и унижала тебя при каждом удобном случае. Я рассказала ему, какой маленькой завистливой фурией я была. И снова ею стану, если ты продолжишь колебаться. Я вспомню все свои грязные, испорченные, манипуляторские трюки, с помощью которых заставляла тебя делать то, что мне хотелось, пятнадцать лет назад. Я так ревновала, страдала и сходила с ума из-за вас обоих, что в конце концов заставила тебя так поступить с ним.

Она сморщилась от чувства вины, отпуская плечо Фоби.

— Ты все ему рассказала? — Фоби с трудом могла поверить в это. — Ты изобразила себя чудовищем, чтобы…

— Я была чудовищем, Фредди. — Саския посмотрела на небо, которое уже окрасилось в темно-синий цвет. Вверх устремлялись оранжевые лучи лондонских огней. — Я была одержима. Он понимает, какое сильное влияние имеет на тебя детство, так как он сам многое пережил будучи ребенком. Я заставила его понять, что никогда не была жертвой. Я помню твои слова о том, что едва знала его, когда мы были вместе, но и он тоже почти не знал меня. Я всегда отчаянно старалась угодить ему и всегда играла. Он понятия не имел, что я могу так манипулировать людьми, что найду человека, для которого труднее всего окажется сказать мне «нет», несмотря на всю любовь к нему.

— Ты рассказала об этом Феликсу, — прохрипела Фоби. — Должно быть, тебе было очень больно.

— Ну, я подумала, что меня наверняка нет в списке людей, которым он отправляет открытки на Рождество. — Саския неожиданно пожала плечами. — Поэтому я решила, что терять мне уже нечего. Кроме тебя. — Она в слезах посмотрела на нее.

Фоби изумленно уставилась на Саскию.

Они вздрогнули, когда на улице раздались голоса: один — мягкий и настойчивый, второй — хрипловатый и веселый. Третий голос оказался протяжными угрюмым.

— Еще пять минут, — уговаривал первый. — Ей нужна поддержка.

— Выпей чего-нибудь, а потом можешь идти куда хочешь, приятель.

— Я хочу уйти сейчас, черт возьми! Я невероятно устал и вспотел, как свинья, я ненавижу современное искусство, а моя любимая женщина, по твоим словам, рыдает в проклятом Гонконге. Я должен найти телефон и попытаться связаться с ней, вылететь туда, а вы хотите, чтобы я жевал проклятые бутерброды, рассматривая глиняные скульптуры Флисс!

Фоби издала радостный возглас, зажимая рот рукой и начиная дрожать.

— Теперь ты мне веришь? — Саския с раздражением вздохнула и улыбнулась. — Боже, убедить его было совсем не так сложно, как тебя, Фредди. А теперь, ради бога, иди к нему, прежде чем он попытается улететь в Гонконг. Ты же не хочешь, чтобы он появился на пороге дома твоих родителей.

— Саския, я…

— Глупости! — воскликнула Саския, смеясь сквозь слезы и крепче прижимая к себе Яппи, которая радостно залаяла, виляя коротким хвостиком.

На долю секунды Фоби задержалась, а затем бросилась бежать к воротам церкви, словно спринтер. Оказавшись на улице, она резко остановилась и развернулась. Вытирая глаза тыльной стороной ладони, она опять подошла к Саскии.

— Что ты делаешь, Фредди! Иди туда! — крикнула Саския.

— Я думаю… — начала она и обнаружила, что у нее так сильно сжалось горло, что слова были едва слышны.

— Фредди, если ты сейчас не пойдешь туда, — всхлипнула Саския, — то я убью…

— Собаку, знаю. — Фоби взглянула на Яппи, которая сразу же начала расплываться у нее перед глазами. — До сегодняшнего дня она была для меня самой большой ценностью, — она указала на пятнистого щенка и погладила маленькое белое ухо дрожащей рукой, — потому что она была единственной частью Феликса, которую я смогла сохранить после прошлой субботы. Однажды ты обвинила меня в том, что я предлагаю тебе наполовину пососанные леденцы в качестве утешительного приза, но я хочу, чтобы ты взяла ее. Не считая Феликса, она — единственное, что я могу подарить тебе, чтобы показать, как сильно я тебя люблю. И я на самом деле, — Фоби взглянула на Саскию и улыбнулась, — на самом деле люблю тебя, старая кошелка.

Саския смеялась и плакала одновременно:

— Я тоже люблю тебя, глупая корова. А теперь иди туда и избавь его от страданий, прежде чем я убью…

— Собаку, знаю. — Фоби рассмеялась, поцеловав Яппи в голову и Саскию в мокрую щеку, и понеслась вперед, как ветер.

— Я собиралась сказать «тебя», — вздохнула Саския, наблюдая, как Фоби чуть не сбило такси.

Когда Фоби подбежала к галерее, то заметила у дверей довольно удрученного Манго. Он посмотрел вперед, закончив стряхивать пепел в цветочный горшок, и чуть не завопил от радости. Двинувшись к ней с выражением облегчения на лице, он оглянулся, прежде чем остановить ее и отвести в сторону.

— Почти вовремя, черт возьми! — прошипел он. — Могу поспорить, все это время ты вряд ли занималась своим макияжем. Иди сюда.

Он вытер с ее лица последние слезы, поправил прическу и поморщился, заметив ее наряд.

— Боюсь, я ничего не могу сделать с заплывшими глазами и красным носом пьяницы. По крайней мере, у тебя чистые волосы. Знаешь, ты разрушила мой план. Мы все подготовили.

— Помолчи, Манго, — рассмеялась Фоби, целуя его в обе щеки. — И огромное тебе спасибо. Я в тебе ошибалась. Скажи мне, — она понизила голос, — почему ты это делаешь?

Он пожал плечами.

— Ты была первой, кто мне по-настоящему понравился. И я видел, как тебе было больно во время того спектакля на вечеринке. Все это видели, даже Феликс. Но он похож на большого и упрямого мула с морковкой перед носом, когда твердит о доверии, нарушенных обещаниях и преданности. Подслушав на чердаке вашу великолепную стычку с Саскией, я почувствовал себя обязанным отчитать его и объяснить, каким нелегким был твой выбор. Сейчас он чуть больше склонен к прощению, хотя на твоем месте я был бы немного осторожен — у него… э-э-э… небольшое похмелье. И должен тебя предупредить, твои новые родственники — настоящий кошмар!

В выставочном зале Флисс подтолкнула Дилана и кивнула в сторону двери. Ее светло-голубые глаза засияли от волнения. Он оторвался от своей программки и поднял взгляд к потолку, выдохнув: «Слава богу!»

Пэдди тоже заметил ее и с беспокойством посмотрел на Феликса. Он стоял неподвижно, как статуя, уставившись на добродушного глиняного толстяка в коротких брюках, как будто его огромный живот заключал в себе ключ к разгадке смысла жизни.

Когда вошла Фоби, он не заметил движения, очевидно оставаясь погруженным в собственный, бурный, воображаемый мир. Казалось, он даже не понял, что приглушенный разговор присутствующих сменился глубоким молчанием.

Фоби провела языком по сухим губам. Затем она убрала рукой волосы с лица и сделала глубокий вдох. Сняв ботинки, чтобы они не скрипели по полу, она медленно подошла к нему сзади и задрожала от счастья и страха, рассматривая любимое, знакомое тело и вдыхая слабый, аромат лосьона, который возбуждал ее так же сильно, как и во время их первой встречи.

Фоби подняла руки, собираясь обнять его за талию.

— Я ненавижу говорить глупости, — пробормотал Феликс, начиная дрожать, — но разве это не запах кокосового шампуня?

Несмотря на то, что Феликс стоял к ней спиной, Фоби с уверенностью могла сказать по его голосу, что он улыбался.

— Я наношу его на участки своей кожи каждый день. — Она прижалась лбом к его теплой спине, а ее руки проскользнули к нему под рубашку.

— Я думал, что ты в Гонконге.

— Я думала, что я в чистилище.

— И я там был. Странно, что мы не встретились. Я был у стойки бара. А ты?

— Закрылась в туалете. Мне нужно было высунуть голову за дверь и попросить у тебя свитер.

Рассмеявшись, он накрыл ее руки своими и крепко прижал Фоби к себе.

Выглядывая из-за беременной матери-одиночки, Флисс с изумлением повернулась к Дилану и шепотом спросила: «О чем они говорят?»

Он пожал плечами и так же тихо ответил: «Черт знает».

— Прости меня за то, что я это сделала, — медленно сказала Фоби. — Мне было так невыносимо больно…

— Помолчи. — Феликс улыбнулся и взял в руки ее лицо, прижимаясь губами к ее губам.

О, этот поцелуй. Фоби восторженно задрожала. Этот чертовски великолепный, чертовски незабываемый поцелуй.

— Я так сильно люблю тебя. — Она отодвинулась и внимательно посмотрела в его огромные синие глаза. — Я безнадежно влюбилась в тебя несколько недель назад, еще в Париже.

— Я это знал. — Он поцеловал ее в нос.

— Тщеславный негодяй. — Глаза Фоби округлились. — Ни черта ты не знал.

Весело рассмеявшись, Феликс вновь привлек ее к себе и поцеловал. На этот раз поцелуй оказался дольше и нежнее, — а потом скользнул губами к ее уху.

— Тебе не кажется, что за нами наблюдают? — прошептал он.

Фоби посмотрела через плечо и заметила Милли, улыбающуюся от уха до уха. Рядом с ней в бумажную салфетку сморкался Гоут. Подмигнув ей, Пэдди осушал их бокалы и доедал остатки копченого лосося.